Страница 28 из 97
По дороге мы беседовали, и когда левит узнал, кто я, его учтивость перешла почти в угодливость. Наконец, он удалился, отдавая многочисленные поклоны. Хозяин, в свою очередь, тоже начал лебезить передо мной. Должен признаться, что эти знаки уважения были мне приятны. Отправляясь в Назарет, я ожидал самого худшего: грубости и неучтивости. Я был приятно удивлен. Хозяин собрал мне поесть под тенью раскидистого фигового дерева. Я произнес молитву и только было собрался приняться за еду, как вдруг услышал крик:
— Равви! Не ешь!
Я удивленно поднял голову: во двор спешили какие — то люди. По их одежде было нетрудно догадаться, что это старейшины здешней синагоги. Их привел мой левит. На лбу у пришедших были филактерии и вообще они выглядели людьми набожными и почтенными. Старший кликнул хозяина и стал строго допытываться, не осквернил ли по случайности какой — нибудь нечистый пищу или посуду из тех, что мне подали. Оказалось, однако, что никакого повода для опасений не было. Тогда старший обратился ко мне с церемонным приветствием, многократно выражая радость по поводу того, что я почтил своим прибытием их убогую обитель; кроме того, он извинился передо мной за свой окрик.
— Прости, досточтимый равви, — сказал он, — но с этим народом никогда нельзя быть ни в чем уверенным. Они позволяют своим женщинам дотрагиваться буквально до всего. А ведь сказано: «Среди тысячи людей можно найти одного праведного мужа, но не найдешь ни одной женщины…» Прости меня, и соблаговоли покойно отведать то, что принес тебе этот человек…
Я был поистине удивлен такой предупредительностью и пригласил их разделить со мной трапезу. Погода стояла дивная: зной уже спал, и ветер раскачивал над нами ветви фигового дерева. Мы пили кислое молоко, ели запеченную курицу, закусывая хлебом и салатом из лука. В город возвращались стада: было слышно блеяние овец и крики пастухов. Немного подкрепившись, мы поудобней расположились на лавках, которые хозяин вынес для нас под дерево.
— Осмелюсь спросить, досточтимый равви, что привело тебя в наш город? — наконец, произнес старший. — В этой убогой дыре, называемой Назаретом, нет ничего, что могло бы порадовать глаз столь почтенного гостя. К тому же, о нашем городе идет дурная слава. Впрочем, это несправедливо, поверь мне, равви… У нас здесь, конечно, всяких людей хватает… где без грешников? Но по мере того, как мы трудимся и учим людей слову Божьему, грешников становится все меньше и меньше. Если бы только мудрый равви пожелал сам в этом убедиться…
— Не сомневаюсь, что так оно и есть, — отвечал я. — Когда я слушаю вас, почтенные, то начинаю понимать, что все, что болтают о назарянах — ложь…
— Слова великого равви для нас словно оливковая повязка на свежей ране… — заявил один из них.
— Слова мудреца дороже золота, — добавил левит.
— Не соблаговолишь ли ты, равви, завтра в синагоге порадовать наш слух твоими мудрыми речами? — снова затянул старший. — Уже давно не слышали здесь никого, столь достойного…
— Какая честь для Назарета, если говорить будет сам раввуни Никодим сын Никодима! — запел другой, сам упиваясь дарованным мне титулом.
Я чувствовал, что не могу сопротивляться их медоточивым словам. Хоть я и привык к уважению, но их речи принудили меня согласиться.
— Соблаговоли пожертвовать нам хотя бы крупицу твоей мудрости, — просили они, принимая мое молчание за нерешительность. — Не откажи. «Не пожалей хлеба для нищего, а слова Божия для жаждущего», — говорил великий Гиллель.
— Снизойди, равви. Здесь у нас никто не бывает. Мы уже давным — давно не слышали наставлений ученого из Иерусалима….
— Всегда учат одни и те же…
— Разве что осмелится какой — нибудь…
Человек, сказавший это, сразу осекся под испепеляющими взглядами остальных. Я сразу догадался, что он имел в виду ту самую Его проповедь.
— Вы, наверное, имели в виду этого вашего… Иисуса? — спросил я.
Вокруг меня вдруг воцарилась тишина, как будто я сказал что — то неприличное. Мои гости сидели молча, перебрасываясь косыми взглядами. Они негодовали на того, кто выскочил с упоминанием об Учителе.
— Да, — сказал, наконец, один из них, — Симон бар Арак упомянул тут об Этом… Мы не любим о Нем говорить, — искренне признался он, — мы исключили Этого Человека из синагоги за кощунства… Однако Он все еще остается безнаказанным и продолжает учить и обманывать людей…. Его надо побить камнями! — закончил он сурово.
Я окинул взглядом окружавших меня людей, которые все, как один, сжав губы, убежденно кивали головами.
— Равви Иегуда прав, — громко подтвердил кто — то из них. Этот Человек навлек позор на наш город… Это из — за Него так плохо говорят о Назарете!
— Действительно ли вина Его так велика? — спросил я. Они снова молча кивнули.
— Он ведь родом отсюда, из Назарета? — продолжал допытываться я.
— К сожалению, — признал старший.
— Он рос между нами, как волчонок среди собак! — вскричал левит с ненавистью в голосе.
— Или как змея в трещине стены, — сказал другой тем же тоном.
— Никто Его ни в чем не подозревал…
— Мы давали Ему заказы… Он строгал для нас всякую всячину.
— К сожалению, — повторил равви Иегуда и, вздохнув, добавил, — собственно говоря, мы могли бы Его отсюда выставить. Он не родился в Назарете.
— Разве нет?
— Нет. В наших родовых книгах, которые моим предшественникам удалось спрятать от людей Ирода, — гореть им вечно в геенне огненной — не отмечено Его рождения. Его отец был иудеем… Низко пал царский род, — процедил он сквозь стиснутые зубы.
— Так, значит, это правда, что Он из рода Давидова?
— У нас так записано. Однако здесь могла быть ошибка… Тебе ведь лучше всех известно, почтенный равви, каким испытаниям подверглось величие народа Израилева. Пророк Исайя сказал: «Неверные князья — товарищи воров». Только в мудрости подобных тебе, равви, наше спасение, а не в крови Давидовой…
— Но ведь сказано в Писании, что родится от Давида Дитя Справедливости… — воспротивился тут левит.
Равви Иегуда надменно возразил:
— Есть такие, которые так учат. Однако самые выдающиеся знатоки Писания говорят, — он с заискивающим почтением взглянул на меня, приглашая улыбкой поддержать его, — что только люди чистые — истинные потомки Давида… Не всякое слово пророков следует толковать дословно…
— Справедливо, — заметил я.
— Равви сказал, — заявил он тоном, пресекающим все дальнейшие споры.
Левит умолк, чувствуя, что остался без поддержки. Иегуда победоносно выпрямился и стал рассказывать:
— В те времена, когда всю страну, наверное, за грехи Ирода, постигло страшное землетрясение, в Назарет из Иудеи пришел Иаков сын Нафана, плотник… Поселился у нас, начал работать… Потом родился у него сын Иосиф. А было это тогда, когда римский глава покидал Иерусалим, забрав с собой Антигона и Аристовула — последнего из рода Маккавеев… Этот Иосиф привез себе из Иерусалима жену, дочь Иоакима, ткача. А вскоре случилось то, что римляне — будь они прокляты! — в первый раз, вопреки закону Всевышнего, приказали пересчитать сынов Израиля. Иосиф, как того требовала перепись, поехал на место происхождения своего рода — в Вифлеем, захватив с собой жену… Она как раз носила ребенка. Поехали — и не вернулись. По неизвестной причине… А возможно, что и была причина: опытные женщины говорили, что дитя должно родится раньше срока, и что было оно зачато еще до того, как невеста поселилась в доме жениха. Да впрочем никому не было до них тогда особого дела. Это было время войн Иуды, сына Езекии, Симона, Атронгая… Когда Иосиф вернулся с Женой и с ребенком, все уже кончилось. Где они были? Неизвестно. Понятно, что они не были все время в Вифлееме. Ходили слухи, что, они отправились в Египет… Так говорят. Впрочем, дело не в этом. Они вернулись и начали работать. Иосиф, как и его отец, был плотником, и он обучил Сына своему ремеслу. Жена его была мастерица на все руки: и пряла, и ткала, и шила…
Детей у них больше не было. Иосиф был хорошим ремесленником, так что у него не было недостатка в работе. Но он заболел, и жена была вынуждена еще больше работать, чтобы прокормиться. В конце концов, он умер. Этот… их Сын ходил тогда в школу вместе со мной… Он был намного моложе меня, но я Его помню, как Он сидел рядом с другими мальчиками и выкрикивал слова Торы. Я думаю, что они были очень бедны: я никогда не видел на Нем сандалий, и Он донашивал старый плащ своего отца… Потом Он начал работать, и у Него тоже не было недостатка в заказах. Он уже не был ребенком и вступил в тот возраст, когда мужчина приобретает право говорить в синагоге. Но Он никогда не говорил. Он стоял в дверях рядом с самым нищенским сбродом, которому впору подавать милостыню, и только слушал. Но вдруг однажды…