Страница 29 из 97
— Он ушел из города! — вскричал тот, который первым упомянул про Учителя.
— Он отправился, ни о чем не позаботившись, — подхватил другой. — Он бросил все: верстак, дом — и ушел.
— Он не выполнил своих обязанностей по отношению к матери! — возмущенно возвысил голос левит.
— Это правда, — равви Иегуда с суровостью в голосе подтвердил его слова, — если бы она не работала, пришлось бы общине содержать ее.
— Плохой сын! Плохой сын! — твердил левит, тряся головой.
— Амхаарец всегда останется амхаарцем…
Зло таится в человеке, чтобы потом неожиданно проявиться…
Они говорили все одновременно, возбуждаясь все больше. Они так размахивали руками, что один столкнул у другого со лба ящичек со словами Писания. Было очевидно, что они страшно ненавидели Его. Воспоминание о Нем мучило их, как нарыв, о котором невозможно ни на секунду забыть. Они перекрикивали друг друга, размашисто жестикулировали под хлопанье длинных рукавов. Их смуглые пальцы скрючивались на манер когтей. Лишь спустя несколько минут равви Иегуда заметил, что я поражен подобным взрывом. Резким «ша» он утихомирил своих спутников, и, склонив голову, с улыбкой произнес:
— Прости, великий досточтимый равви… Мы переборщили. Но Этот Человек опозорил имя нашего города перед всем Израилем… Впрочем, это — амхаарец, и Он не заслуживает такого внимания… Прости нас… Мудрец Господень не смотрит на пса, что лает рядом…
— Прости, — повторили и остальные, — мы позволили себе говорить о Том, Кто недостоин того, чтобы о Нем слышали твои уши… Прости…
Они жмурили глаза и оскаливали зубы, но в их глазах продолжало гореть возмущение. Они повторяли: «Прости», — но все никак не могли найти тему, которая отвлекла бы их от Иисуса. Меня же интересовало только это. Я спросил:
— Так каким же Он был, когда еще жил среди вас? Вы говорите, что Он — плохой Сын… Он всегда был таким? Он был злым мальчиком или нечестным работником? Не совершил ли Он чего — нибудь предосудительного? Чем Он заслужил всеобщую неприязнь? Может быть, вы не откажетесь мне рассказать? Это любопытно…
Я поочередно взглянул на каждого из них. Они закусили губы, чтобы снова не взорваться. Ждали, что скажет Иегуда. Он откликнулся через минуту:
— Что ж сказать… Он, собственно, никому ничего плохого не сделал…
Они снова застыли, как над невкусной едой, которую выбросить неудобно, но и проглотить невозможно.
— А Его родители, — безжалостно выпытывал я. — Его отец?…
— Иосиф был хорошим ремесленником, — выдавил старший, — он добросовестно делал свое дело…
— А Мать?
Ответ упал, как падает упрямое яблоко — только после того, как хорошенько потрясешь стволом:
— Нет, она хорошая женщина…
Кто — то неохотно добавил:
— Она помогала другим.
Другой бросил, как бросают монету, которой надо расплатиться за вино:
— Ухаживала за больными…
Как запоздалое эхо, с другого конца стола долетело:
— Многие Ее благословляют…
Иегуда тяжело оперся ладонью о край стола, словно хотел преградить путь этому хвалебному потоку. Потом сказал с холодным бешенством:
— Но Она Его Мать!
— Правда, ведь это Она Его родила! — бросил левит.
— Из — за Нее все это, — добавил третий.
— Но все же, — я чувствовал, что еще один вопрос, и они возненавидят меня так же, как Его, — раз вы говорите, что Он никому не сделал зла, никого не обманул, то почему все — таки…
— Если бы Он хотел честно работать, — прервал меня равви Иегуда, глядя куда — то вдаль, — никто бы Его ни чем не упрекал. Он был хорошим плотником…
— … помогал другим…
— Знал Писание…
— Правильно исполнял предписанное Законом…
— И если бы… — начал было тот, который первый заговорил об Учителе, и тут же прервался, испугавшись, что опять скажет что — нибудь не то.
— Тогда почему же вы стали Ему врагами? — спросил я. Старший выстукивал что — то пальцами по столу.
— Врагами, — переспросил он презрительно, оглянувшись на товарищей, — врагами, — повторил он и пожал плечами. — «Грешник — враг Господа», — процитировал он. — Это выглядит так, как если бы топор взбунтовался против дровосека… Никто из нас Ему не враг… «Амхаарец не достоин ни улыбки, ни презрения мудреца…» — цитировал он дальше.
Воцарилась тишина. Разговор дальше не клеился. Они ушли обиженные.
На следующее утро я позвал мальчишку, обряжающего ослов, и спросил его:
— Ты не знаешь, где дом Иисуса, сына Иосифа — плотника?
— Знаю, — ответил он.
— Проводи меня туда! Заработаешь монетку…
Мальчишка с энтузиазмом побежал вперед. Было утро. Солнце выглядывало из — за Фавора, словно ребенок, прячущийся в стоге сена и подсматривающий, ищут ли его. Мы поднялись почти на самый верх холма и оказались выше основного скопища домов. Под гладкой стеной скалы виднелось несколько мазанок из глины, прилепившихся к камню, подобно птичьим гнездам. Миновав их, я остановился на широком, поросшим травой хребте. С другой стороны гора плавно спускалась к долине Израиля. Справа за склоном должен был лежать Сепфорис. Передо мной торчала гора Кармил, вернее даже не «торчала», а словно вырастала из оловянно — серой морской глади. Я спустился вниз к мазанкам. Сопровождавший меня мальчишка радостно подпрыгивал: видно, надежда получить серебряную монетку, привела его в хорошее настроение. Он то убегал вперед, то возвращался ко мне. Передо мной мелькали его смуглые икры. (О, Адонаи, я так и вижу опухшие, давно не целованные солнцем ноги Руфи!..) Вдруг он остановился и спросил:
— Ты хочешь увидеть, равви, где жил этот шотех?
— Хочу, — ответил я. — Но почему ты так Его называешь?
Мальчуган беспечно почесал живот через дырку в рваной рубашке.
— Так все о Нем говорят… — отвечал он.
В его детских глазах мелькнула хитринка; он тряхнул пейсами:
— … а другие говорят, что Он великий чудотворец…
Мы стояли перед мазанкой. Старые тяжелые двери были заперты на деревянный засов, судя по всему, изготовленный руками хозяина. Я поднял дверную скобу. Изнутри повеяло холодом, видно, давно уже никто не впускал сюда горячих солнечных лучей. Я вошел в дом, а со мной — полуденный зной. Я увидел убогую обстановку, подобную той, какую можно встретить в жилище любого галилейского крестьянина — бедняка: кое — какая утварь, ручная мельница, верстак у стены. Глинобитный пол был тщательно выметен, плотничий инструмент аккуратно развешен по стене, как и полагается в шабат. В углу комнаты лежали части какой — то недоконченной работы, кажется, это был стол. У дверей стояли два каменных сосуда, наполненных водой. Я переводил взгляд с одного предмета на другой: мне хотелось побольше узнать о людях, которые здесь жили. На верстаке не было ни стружечки. На потемневшей от времени доске (похоже, она перешла от деда к Внуку) отчетливо белел свежевыструганный деревянный крест. Снова крест! Должно быть, Он все время о нем думает. Что за странное пристрастие к орудию позорной казни?
Впрочем, вокруг не было ничего особенно примечательного. Я вышел обратно на улицу и спросил мальчишку:
— Его Мать тоже здесь больше не живет?
— Нет, — отвечал он, — она переехала. Говорят, в Вифсаиду…
«Хотела быть ближе к Сыну…» — подумал я. Впрочем, к чему Ей было здесь оставаться? Из ненависти к Нему теперь Ей здесь тоже не подали бы и кружки воды. «Жаль, что я так и не увидел Ее», — промелькнуло у меня в голове. Но мне уже не хотелось возвращаться обратно к озеру. Я достал монетку и протянул мальчишке. Он жадно схватил ее своими грязными пальцами. Я повернулся и пошел вниз. Меня вдруг охватила такая злость на здешних жителей, что вместо того, чтобы остаться учить в синагоге, как я обещал, я немедля тронулся в обратный путь.
Итак, Он происходит из рода Давидова… И родился не в Назарете, а в Вифлееме. Надо бы и туда сходить и своими глазами все посмотреть… В Вифлееме… Тебе не припоминается пророчество Михея? «Вифлеем, самый малый из городов иудейских, из тебя произойдет царь Израиля, рожденный в вечности…» Везет же Ему на пророчества!
Представь себе, этот врач из Антиохии говорил мне, что греки как будто охвачены ожиданием кого — то или чего — то… Поистине, мы живем в любопытное время…
Но для меня не существует ничего, кроме болезни Руфи…
ПИСЬМО 10
Дорогой Юстус!
Я только что вернулся из Махерона. Антипа сподобился устроить такое празднество, какого мы не видывали с той самой поры, как бесчинствовал еще его отец. Дворец был украшен разноцветными полотнищами, как жилище арабского вождя, а по вечерам светился огнями, как весь Иерусалим в первый день праздника Жатвы. Дикие и пустынные горные ущелья целую неделю оглашались звуками арабских бубнов, цитр и дудок. Как истинный сын Ирода, Антипа хотел ублажить всех: поэтому для римлян устроили скачки, борьбу и состязания, арабам преподнесли их дикую музыку с танцовщицами, а верным — богослужебные песни, которые по утрам и вечерам исполняли привезенные из Галилеи левиты.