Страница 39 из 97
Я перебросил плащ через плечо и пошел по направлению к дому. Женщина шла рядом со мной. Когда мы почти поравнялись с оградой, она заговорила:
— Я всего лишь глупая амхаарка… Что я могу знать? Только за что мне Их ненавидеть? Это я была зла с ними. А Они мне зла не помнили, и были так добры ко мне. Мне никто никогда не улыбался так, как Эта Женщина и Ее Ребенок… Он так тянул ко мне ручки… Кто знает, может, Иуда все равно бы погиб, утонул бы в колодце или умер от горячки. На все воля Всевышнего! Что ж я могу с этим поделать? Я простая темная женщина… Ты говоришь, из — за Него погибли наши дети? Да ведь говорят, Он теперь исцеляет, воскрешает, изгоняет бесов, да так ладно рассказывает… Мой Иуда будто этому помог…
Что я мог ей на это ответить? Я вернулся на постоялый двор, бросился на постель и попробовал уснуть. Сон пришел не сразу: из — под навеса я видел, как на небе зажигаются звезды. Мое возбуждение снова перешло в горечь, и я понимаю, откуда она взялась: мне ведь так и не удалось приблизиться к пониманию того, что единственно могло бы даровать мне покой и счастье. Кто же Он, Юстус? Почему Он раз творит чудеса, а другой раз проходит мимо несчастья? О, если бы Его победа могла стать также моей победой, победой Руфи!.. Но эта победа скорее выглядит как поражение: мое, Руфи, Его Самого…
ПИСЬМО 12
Дорогой Юстус!
Вот и зима прошла, и весна, снова наступило лето. Такое же, как всегда: сухое, знойное и невыносимое. Но я его не замечаю, не нежусь в его тепле, подобно пальме. Я не вижу ничего вокруг себя. Я превратился в сплошную боль…
Помнишь, Юстус, я как — то писал тебе, что не в силах больше выносить этих постоянных приливов и отливов в здоровье Руфи? Теперь то время мне кажется почти счастливым. После каждого ухудшения наступало облегчение, хотя бы на день или на полдня, когда можно было частично восстановить свои силы. Но все это отошло в прошлое: болезнь вступила в новую фазу, где больше нет улучшений, а только одно сплошное ухудшение. Если раньше повозка иногда замедляла свой ход, то сейчас она катится вниз все быстрее… От этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Меня раскачивает, как человека, потерявшего равновесие…
Не пора ли уже прямо сказать себе, что я ничем не могу ей помочь, и она должна умереть?
Страшное слово, одно лишь звучание которого повергает в дрожь. Если ей суждено умереть… Но почему? почему? Мне хочется кричать: «Нет! Я никогда на это не соглашусь! Она не умерла, когда эпидемии косили вокруг сотни, тысячи людей. Тогда Всевышний пощадил ее, как тех израильских юношей, которых Навуходоносор бросил в горящую печь. Разве мала была моя благодарность? Да, видно, Он не нуждается в нашей благодарности… Он спас ее тогда для того, чтобы сейчас убить. Нет, я не говорил этого! Она жива, слышишь, Юстус, жива! И будет жить! Я верю Ему, правда, верю!.. Как сделать так, чтобы верить Ему еще больше? Я все время повторяю псалом: «Ты мое прибежище и твердыня, Ты укрываешь меня под сенью крыл Твоих… При тебе не боюсь ни ночного страха, ни вражеской стрелы, летящей во тьме, ни заразы, поражающей днем…» Я закрываю глаза и со всей убежденностью, на которую только способен, повторяю: «Верую, верую, верую, только сделай так, чтобы когда я открыл глаза, ей стало лучше…» Я уже не прошу: «Пусть она выздоровеет…» Я молю только о том, чтобы было, как раньше… Но вот я открываю глаза — и никакой перемены! передо мной ее обезображенное лицо, становящееся с каждым днем все печальнее, все отчужденней… Руфь, Руфь, не уходи… Я хочу верить… Я никогда не думал, что могу так любить, что возможно так любить всем своим существом… Она уходит… все больше меняется, становится все более далекой…
Как никогда. Она тает, как сон, который на утро испаряется из памяти. Как она выглядела, когда еще не разучилась смеяться? Руфь! Руфь! О, Адонаи!..
Я не видел Его целый год. Его не было здесь во время праздника Жатвы, Он не пришел на Хануку, не появился и на пасхальную неделю. Я догадывался, что на то есть свои причины: враги Его множатся. Если гнев саддукеев несколько поостыл, зато теперь в Великом Совете выходят из себя от нетерпения поскорее прибрать Его к рукам. Они скрежещут зубами, когда в зале Совета те, кто были посланы следить за Ним, повторяют Его слова. Похоже, что Он и в самом деле ищет ссоры с нашими хаверами. Говорят, Его как — то спросили, почему ни Он, ни Его ученики не соблюдают предписаний о чистоте, а Он ответил, обращаясь к стоявшим в толпе фарисеям: «Все эти предписания — только выдумки, которые вы поставили выше заповедей Господних. Это о вас говорил пророк Исайя, что вы почитаете Всевышнего только языком, а сердцем прикованы к богатству, славе и власти. Не одной громкой молитвой следует чтить святую Шехину, и недостаточно просто содержать в чистоте тело и посуду. Не та грязь, что приходит извне, оскверняет человека. Это из сердца его исходит скверна и покрывает грязью тело. Почему вы не учите людей, как от этой грязи отмыться? Разве вы посылали их к Иоанну? Нет! Вы хотите, чтобы они приходили только к вам, только вам возносили хвалу. Вы принуждаете почитать вас, называть «равви», хотя один есть истинный Учитель — Мессия. Вы хотите, чтобы к вам обращались «Отче», хотя один есть Отец Небесный.
Вы обременили души людей непомерной тяжестью, а сами нести ее не хотите. И потому будьте вы прокляты, вы, запечатавшие двери, а ключи выбросившие, чтобы никто не мог войти. Будьте прокляты вы, обидчики вдов, точно взвешивающие пожертвования тмина, но скупые на жертву сердца. Будьте прокляты вы, гробы крашеные, из которых все равно смердит. Будьте прокляты вы, восхваляющие пророков, но не запомнившие ни слова из их поучений! Слепые поводыри слепых! Вы убивали всякого, кто был послан вам! Будьте прокляты вы, не видящие верблюда, но замечающие комара…»
Какие страшные слова! Стоит один раз произнести их, чтобы тем самым развязать открытую войну. Между Ним и Великим Советом уже не может быть ничего, кроме ненависти. Он посмел выступить против учителей перед огромной толпой амхаарцев. Я думаю, это о нас Он сказал: «Слушайте речи их, но не поступайте так, как они…» И толпа вторила ему. Теперь уже нет для Него спасения…
Тем не менее, я по — прежнему не могу считать Его врагом. Я должен был бы Его ненавидеть… Теперь еще эти проклятия… Уж мне — то, увы, известно все лицемерие и греховность наших хаверов. Но зачем Он говорит об этом вслух? Он хочет — и справедливо — чтобы сердца людей были чисты, а не только их руки. Однако, кто знает, если принудить грешника к насильственному соблюдению очистительных предписаний, то, может быть, это побудит его к добродетели? Мне кажется, Учителю весьма недостает рассудительности. Неужели пусть даже внешне соблюдающий предписания фарисей не лучше амхаарца, который в равной мере нечист как телом, так и сердцем? Он хочет всего сразу… С другой стороны, допуская до себя всякий сброд, всех этих рыбаков, мытарей, публичных девок, Он и Сам вынужден довольствоваться неизвестно кем в качестве союзников… В чем тогда смысл Его поступков?
Я как раз писал тебе это письмо, когда услышал на пороге шарканье сандалий. Повернув голову, я с удивлением увидел Иуду из Кариота.
— Ты что здесь делаешь? — спросил я. — Вы все сюда пришли?
Я все же не могу отказаться от крупицы надежды, что Он придет и вылечит ее. Но Иуда отрицательно покачал головой, и с беспокойством огляделся по сторонам, желая убедиться, что нет посторонних. Потом на цыпочках, словно крадучись, он приблизился ко мне. Никогда еще он не был так похож на испуганную крысу. Но прижатая к стенке, эта крыса вполне могла и укусить. За обычной трусливой повадкой моего гостя таился вулкан гнева и отчаяния. Он приложил палец к губам, приказывая мне молчать. Его движения потеряли угодливую мягкость купчика с Везефа, а стали резкими, угловатыми и вызывающими. Я не был уверен, пришел он со мной беседовать или угрожать. Меня вдруг пронзила мысль, что Учителя схватили. Забыв о призывах Иуды соблюдать тишину, я воскликнул:
— Они схватили Его?
— Тсс! — прошипел он, почти зажав мне рот рукой. — Тихо! Не кричи так, равви! Зачем, чтобы весь дом знал, что я здесь? — Он стоял передо мной, переполняясь страхом и гневом одновременно. — Нет, Его еще не схватили, но завтра или послезавтра обязательно схватят. Теперь Он от них не уйдет. Это конец…
— Конец чего? — спросил я, больше удивленный его поведением, нежели словами.
— Конец всего, — Иуда с отчаянием развел руками. — Наших надежд… Он нас предал! — два крупных зуба блеснули у него над нижней губой, совершенно как у крысы.
— Предал? — я еще сильнее удивился, все меньше понимая, о чем он говорит. — Кого предал?