Страница 74 из 97
— Это уже забытый обычай… — бросил Каиафа; взгляд его, подобно ножу, вонзился в грудь моего друга.
— Тем не менее он существует… — отозвался Иосиф.
— Следующий свидетель! — пресек спор Ионафан. Я слышал, как он тихо сказал Кайафе: «У нас их достаточно».
— Этот Человек, — заговорил какой — то галилеянин, — не соблюдал постов.
— Он объяснял, почему Он так поступает?
— Он говорил, что потом будет поститься…
— Когда «потом»?
— Не знаю, достойнейший. Он сказал, что на то придет свое время…
— Ты тоже это слышал? — спрашивал председатель у следующего.
— Он говорил по — другому, досточтимейший: что важнее милосердие, чем пост…
— А того, что сказал предыдущий свидетель, ты не слышал? Или ты не понял, что он сказал? Может, ты не понимаешь галилейского наречия?
— Понимаю, досточтимейший… Но я не слышал, чтобы Он так сказал…
— Но вы оба видели, что Он не постится?
Свидетели вопросительно переглянулись.
— Я этого не видел… — буркнул иудей.
— Но люди говорили, что не постится, — быстро добавил первый.
— Кто еще, — допытывался Ионафан, — видел, что Этот Человек не постится?
Снова воцарилась тишина. Ее прервал какой — то амхаарец с изрытым морщинами лицом и большими, негнущимися руками трудяги — строителя.
— Я слышал, как Он говорил, что не нужны омовения. Он сказал так: «Фарисеи моются только сверху, а вам будет достаточно, если будете чистыми изнутри…»
— Ох, какой грешник! — охнул равви Иоиль и сгорбился еще сильнее, чем обычно.
— Это серьезное обвинение, — заявил равви Иоханан. — Позволь мне, досточтимый, — обратился он к председателю, — задать свидетелю несколько вопросов. — И когда Ионафан кивнул головой в знак согласия, Иоханан спросил: — Слушай — ка, парень, Этот Человек когда — нибудь погружал перед едой в воду сомкнутые ладони?
— Нет, я никогда этого не видел, — заверил свидетель.
— А видел ли ты когда — нибудь, — спрашивал теперь равви Елеазар, — чтобы по возвращении из города, где человек чистый всегда может столкнуться с грешником, Он омывал все Свое тело?
— Нет.
— А видел ли ты когда — нибудь, бедный грешный человек, — спрашивал равви Иоиль, — чтобы Он или Его ученики омывали водой медные котелки, в которых приготовляется пища?
— Нет.
— А каменные чаны, к которым могла прикоснуться нечистая женщина?
— Нет.
— А глиняную чашу, из которого мог пить неизвестно кто?
— А ложе, на котором на пиру может возлечь чужой?
— Равви Иоиль, если ты собираешься спрашивать этого человека обо всем, что вы велите омывать, то нам не хватит и ночи на расследование, — не выдержал Ханан сын Ханана.
— Как ты можешь так говорить? — возмутился равви Ионатан. — Это серьезное дело!
— Но оно затянулось слишком надолго!
— Если этим исчерпываются преступления Этого Человека, — раздался голос Иосифа, — то тогда пора идти домой спать… Фарисеи скоро захотят омывать луну и звезды…
— Ты и сам — то, Иосиф, не особенно чист! Слишком часто ты бываешь в компании гоев, — бросил Иоиль.
— Равви Никодим, — Иоханан обращался теперь прямо ко мне, — твой приятель и компаньон насмехается над омовениями, которых ты сам, надо полагать, придерживаешься…
— Да… Я соблюдаю очистительные предписания, — оборонялся я, — но не надо преувеличивать…
— Что ты называешь преувеличением, Никодим? — атаковал меня равви Иоиль.
— Преувеличением, как учил великий Гиллель, становится требование омывать весь горшок, когда только его ручка могла быть тронута нечистым, — спровоцировал я никогда не иссякающий спор.
— Неправда! Неправда! — вскинулся равви Елеазар. — Ручка представляет собой единое целое с горшком! Когда ручка…
— Так что мы делаем? судим богохульника или препираемся из — за идиотского горшка? — взорвался Каиафа.
— Мы устанавливаем, — фальшиво — сладким голосом проворковал равви Онкелос, — степень оскверненности Этого Галилеянина.
— Ведь вы же утверждаете, что никто, кроме вас, не чист, — прошипел Иосиф сын Дамая.
— Иосиф прав. Скоро и солнце будет для вас недостаточно чистым, — засмеялся Симон Каинит.
— Кто не заботится о чистоте тела, тот не заботится и о чистоте сердца, — заявил равви Иоханан.
— Если даже человек чистый не омывает всего того, что полагается, то уж амхаарец и подавно не будет ничего омывать, — распалился равви Елеазар.
— Тяжки, тяжки грехи Израиля! — стонал Иоиль, вздевая вверх руки с растопыренными пальцами. — Тяжки его грехи, когда так говорят самые достойные…
— Замолчите! — крикнул Ионафан. — Замолчите же! — он повторял это до тех пор, пока на скамьях не прекратились крики — Довольно! Не будем судить Этого Человека за то, что Он не соблюдает омовений. Он ведь обыкновенный амхаарец… Все они грешники, не так ли?
— Ионафан прав, — признал равви Ионатан от имени всей скамьи фарисеев.
— Следующий свидетель! — председатель пригласил человека с потасканной физиономией городского воришки. — Что тебе известно о Нем? — спросил Ионафан.
— Он сказал, что Его тело — это хлеб, и каждый должен есть его, а Его кровь — это вино…
— Какая мерзость! — с отвращением скривился Иегуда бар Ханан.
— Только шотех может так говорить, — заметил один из фарисеев.
— Или сумасшедший.
— Тело и кровь — вот все, что интересует амхаарцев! А где же забота о духе? — жалобно затянул Иоиль.
— Это не грех, это — безумие, — бросил молодой фарисей, сидящий с краю.
— Что еще ты можешь о Нем сказать? — допытывался Ионафан.
— Он… — человек запнулся, потом поднял вверх руку обвиняющим жестом и завопил: — Он сказал, что Храм будет разрушен!
— О — о–о! — пронеслось по скамьям.
— Кто же его разрушит? — спросил свидетеля председатель.
Человек на секунду задумался.
— Римляне! — наконец изрек он.
— Никогда рука Едома не разрушит Храма, — сурово произнес Ханан сын Ханана. — Храм вечен.
Вокруг согласно закивали.
— А вы разве не помните, что Господь сказал пророку Иеремии, что с Храмом случится то же, что с домом в Силоаме? — подал голос Иосиф.
Снова к моему другу обратились полные ненависти взгляды.
— Ты, Иосиф, человек образованный и сведущ в Писании, — шипящим голосом проговорил Ханан сын Ханана. — Значит, ты должен знать, что Иеремия говорил о набеге Навуходоносора (да не будет ему милосердия в Царстве Мертвых!), но потом он предсказал возвращение и восстановление Храма.
— Я не хуже тебя знаю пророчества, так что можешь не поучать меня! — Иосиф стоял, повернувшись лицом к скамьям саддукеев, но взгляд его был устремлен куда — то в пространство: — Исполнилось многое из того, что предсказывал Иеремея… Но не все. И многое из того, что исполнилось, может исполниться второй, третий, десятый раз… Кто знает, о каком новом завете говорил пророк? Что означает, что каждая птица знает свое время, а народ израильский своего времени не заметил? Послушайте… Не сдается ли вам, что будто что — то носится в воздухе, какое — то великое событие, от которого можно выиграть, а можно и проиграть?
— Вы только посмотрите, Иосиф в роли пророка! — насмешливо заквакал Каиафа. — Почему бы и нет? В другое время мы охотно послушаем его пророчеств, но сейчас перед нами другая задача.
— Верно! Верно! — поддакнул Иоханан. — О пророках мы охотно слушаем в синагогах. Но сейчас давайте уже доведем до конца наше расследование.
Ионафан обратился к свидетелю:
— Итак, Он сказал, что Храм будет разрушен?
— Да, досточтимейший.
— Римлянами?
— Нет, — выкрикнул вдруг какой — то другой бродяга из нижнего города. — Я слышал, что Он сказал, что Он Сам разрушит Храм, а потом Сам его построит!
— Что? Он сам? — первосвященник вскочил с места. Продолжающееся уже много часов разбирательство истощило запас его терпения. Он стал сыпать лихорадочными вопросами: — Так Он Сам хотел разрушить Храм?
— Да, я теперь припоминаю, Он так в точности и сказал, — воскликнул первый свидетель. — Он даже говорил, что построит его за три дня…
— За три дня! — прыснул молодой Ханан. — За три дня? Не иначе как чудом?
— Он даже сказал, — затараторил второй свидетель, — что не руками его построит…
— Нет, — поправил его первый, — так Он не говорил.
— Нет, говорил! Ты разве не слышал? — возмутился второй.
— Нет, не говорил, Семей…
— Свидетели не согласны друг другом, — заметил Иосиф.
— Так как же, наконец? — раздражился Каиафа, и в голосе его зазвучала угроза. — Ну, соображайте! Соберите всю вашу дурацкую память и отвечайте: говорил или не говорил?