Страница 48 из 89
Судя по тому, что писано доселе, особенно в последнем письме, ты сам можешь заключить, что если кто из живущих нерадиво, то есть пополам со грехом или совсем грешно, придет в сознание своей неисправности и возжелает исправиться, то ему вот что предлежит сделать: сознав, в возрождении таких помышлений, благодать Божию, зовущую его ко вступлению на путь спасения, возблагодарить Господа за такую великую милость и поспешить воспользоваться ею, по намерению Дарователя; для сего, не давая рассеяться или заглохнуть этим первым спасительным помышлениям и движениям, позаботиться размышлением и молитвою довесть их до такого напряжения, чтоб под влиянием их образовалась безотлагательная решимость тотчас же приступить и к делу, внушаемому теми чувствами, то есть бросить жизнь неисправную и начать исправную, затем исповедаться и, получив разрешение во всех грехах, с принятием и эпитимии во уврачевание своих душевных ран, причаститься Святых Христовых Тайн, в воссоединение с Господом, которого отдаляли от него доселе грехи его; наконец, укрепившись таким благодатным обновлением, начать самым делом новую жизнь в делах благочестия — молитвах, посте и воздержании и всевозможном доброделании, как все сие ведется у благоговейных христиан, истинных сынов Церкви, по указанию и руководству ее.
Все покаявшиеся и начавшие жить благочестно так делают и, с помощию благодати Божией, от грехов оберегаясь, в добрых же делах преуспевая, все более и более греховные вожделения в себе подавляют, а добрые расположения укореняют, и чрез то приходят в совершенную чистоту сердца, которая и делает их достойными того, что Сам Господь вселяется в них по Своему обетованию — что есть конечная цель и верховное благо христианское.
Кому не желательно достигнуть сего блага, выше которого ничего нет и быть не может? Но если желательно благо, то надобно возжелать вступить и на путь, ведущий к нему, — именно, прописанный выше; ибо другого нет. — Есть, однако ж, мудрецы, которые загадывают и блага того достигнуть, и миновать означенный путь, — не по каким‑либо твердым основаниям, а просто по капризу сердца. Противнее всего им эта исповедь и с нею связанная эпитимия, — затем и прочее все — хождение в церковь, поклоны, посты, уединение, и подобное. — Крайне неприятно. — Они и бросают это; но как устранить себя от того, ни с того ни с сего, совестно даже пред собою, то они придумывают нечто в оправдание свое; а иные до того втягиваются в свои оправдательные умствования, что считают их решительно верными, и на них построив свой особый образ содевания спасения, выступают с проповедию о нем, как о верном пути ко спасению, с укорением порядков, держимых истинными сынами Церкви Православной, по внушению и руководству сей непогрешимой матери своей.
Одни из таковых, как я поминал тебе в конце прошлого письма, в оправдание своего от церковной жизни отступления, обзывают порядки церковные оплотянением и отелесением христианства, долженствующего будто быть чисто духовным, ибо Бог Дух есть и иже кланяется Ему, духом и истиною должен кланяться; а другие — возвращением к иудейству: не коснися, не вкуси, не осяжи. Полагать надобно, как есть и свидетельства, — что и ваши веро- и церквеотступники такие же иногда держат речи и такие же питают суемудрия. Ибо сам видишь, что они отбросили все наши церковные порядки, в которых православные христиане Богу служат и благоугождают, выражая и вместе питая тем свое истинно христианское благочестие, — разоблачили себя от всего, оголили, — суеверно чая чрез то быть духовными.
Что они дурно и предурно поступают, это само собою очевидно. И толковать бы нечего. Но, опасаясь, как бы и из вас иной, слушая часто их бредни, не запутался в них, я считаю нужным поговорить с тобою и с теми, кои около тебя, об этом поподробнее.
Начинаю с первого укора, будто у нас христианство овеществлено, оплотянено, отелесено. Это говорят они, смотря на наши церковные порядки, или нашу церковную жизнь, видимо и телесно проявляемую и совершаемую. У вас, говорят, все только обряды и обряды, и больше ничего. Исполнил обряд, и покоен, — принимала ли в том участие душа или нет.
Скажем им: христианство в высшей степени духовно, ибо благодатно; но не невидимо. И христиане истинные в высшей степени духовны, ибо непременно облагодатствованы; но не бесплотны. Почему, при всей духовности — наивысшей, они не могут не действовать телесно не только в отношении к людям, но и в отношении к Богу, — в самых духовнейших движениях сердец своих. Отсюда следует, что, смотря на видимое, чем выражается христианская жизнь в Церкви и христианах, несправедливо все в них и ограничивать сею одною видимостию. Не справедливее ли, напротив, под этим видимым провидеть невидимое и духовное, как в слове мы осязательно встречаем сокрытую мысль.
Иных, может быть, сбивает в сем деле с толку слово — обряд. Поясним значение сего слова. Возьмем богослужебную часть, потому что в ней наиболее выражается церковная жизнь, или в ней наиболее видна, прикрывая или и совсем закрывая собою другие части — подвиги и добротворение (пост и милостыню). Что есть каждое священнослужение? — Ряд молитв, читаемых, поемых и мысленно к Богу возносимых. В этом существо священное лужения. Но как мы заключены в пространство и время, то всякое такое служение требует своего времени, своего места и порядка, своей обстановки, обряда, того, что неизбежно обстоит ряд молитв, хотя не составляет существа служения. Священник в известном месте, в известное время, в определенном порядке, как положено в церкви, совершает свое священное лужение, при чем и он, и причт, и христиане присущие держат себя в известном положении. Все сие есть обряд. Но существо дела не в этом внешнем, а в ряде молитвословий, совершаемых при сем. Это же все привходит, потому что мы пространственны и временны и, что ни станем делать, делаем в свое время, в своем месте и в известном порядке. И кто бы стал в этом полагать существо дела, сделал бы большую ошибку.
Возьмем простое дело — писание письма. Тут перо нужно, чернила нужны, бумага нужна; нужно тебе и своим положением приспособиться к писанию. Но все это внешняя обстановка, — такая, что без нее не напишешь письма; но и когда она есть, нельзя сказать, что письмо пишется или напишется. Письмо в уме и сердце образуется. Когда потом оно обычным порядком выразится на бумаге, совершится письмописание и явится письмо. Зародившееся в душе вызвало соответственное действование телом, — и явилось дело совершенное. Таково и всякое священнослужение и молитвословие. Возбуждается в духе потребность и желание вознестись к Богу с прошением или благодарением. Это вызывает известное молитвенное действование телом, которое, быв совершено, являет дело молитвы, или молитву совершенную — в коей внутреннее и духовное сочетано с внешним и телесным. Смотря на пишущего письмо, ты не думаешь, что во внешнем положении пишущего и в порядке его действования все дело письмописания. Не думай и не говори того же и о молитве и служении Богу, видимо телом совершаемых. Вот пример. Старушка просит священника отслужить панихиду на могиле сына или дочери, внука или внучки. Священник надевает епитрахиль и идет на могилу; причетник несет кадило и свечу. Смотри издали, что там делается на могиле? Священник читает и кадит, причетник поет, старушка кладет поклоны, стоя на коленях.
Затем почитали, попели, покадили и пошли назад. Дело поминовения совершено. Но в чем тут существо дела? В том духе веры, который подвиг старушку пригласить священника совершить церковное поминовение; в таком же или и сильнейшем духе веры, с которым священник начал, продолжал и кончил ряд положенных молитвословий. А прочее все что есть? Прочее все есть обряд, обстановка, неизбежная по условиям нашего теперешнего существования, — не случайная, однако ж, но соответствующая как значению сего служения, так и настроению совершающих и участвующих в нем. Тут сочетано внутреннее и внешнее, духовное и телесное. И кто остановился бы вниманием на одном внешнем, не проходя до внутреннего, и все существо служения сего поставил бы во внешнем, не думая о внутреннем, тот обнаружил бы грубое неведение дела.