Страница 111 из 252
Дорогая Оля, вчера мне попалась книга Бертольса, Фирдоуси и его творчество, Jl‑M., 1935, Изд. Акад. Наук. Несмотря на некоторые промахи по части вкуса, книжка написана в общем не плохо. Она характеризует Фирдоуси и его творчество на фоне персидской истории, и в этом отношении автор свободно владеет материалом. Тебе было бы полезно прочесть эту книжку (она невелика, 71 стр.) не только ради великого эпического поэта, но и ради древней истории и истории литературы, поскольку дается сравнительная характеристика Фирдоуси и Гомера. Еще прочел я недавно Воспоминания ху- дожника–акварелиста Соколова и воспользовался ими для составления генеалог, таблицы рода Соколовых с его многочисленными представителями изобразительных искусств, Брюлловых, Бруни и др. Это — одна из многочисленных иллюстраций ГЕНЕТИКИ (учения о наследственности) и исторического значения биологически передаваемых свойств—мысль, которая меня занимает десятки лет, хотя совсем специально у меня не было возможности заняться ею. Мое глубокое убеждение, что если бы люди внимательнее относились бы к свойствам рода, как целого и учитывали бы наследственность, которая в данном возрасте может и не проявляться ярко, но скажется впоследствие, то были бы избегнуты многие жизненные осложнения и тяжелые обстоятельства.
Ho люди, особенно в молодости, думают самоуверенно, что можно обойти законы природы и сделать как им самим хочется в данный момент, нередко по прихоти или капризу, а не так, как это вытекает из природы вещей, — в данном случае — из элементов наследственности, ГЕН, материально присутствующих в нашем теле и никуда из него не удалимых. И за свое нежелание вдумываться, изучать и вникать, за свой каприз потом жестоко расплачиваются, к сожалению не только собою лично и своею личною судьбою, но и судьбою своих детей. Античная трагедия построена вся на этом понимании, ибо в основе трагической завязки лежит там не проступок данного человека, а его «трагическая вина», т. е. вина содержащаяся в самом его существе, не в злой воле, т. е. в неправильном рождении, в недолжном сочетании генов. Да иначе трагедии и не возникло; если человек согрешил и несет естественное возмездие за свой грех, то можно его жалеть, но нельзя не испытывать нравствен, удовлетворения, что грех не остался безразличным и безнаказанным. Трагическое же, как таковое, возникает от зрелища несоответствия между возмездием и проступком или поступком, причем за свой поступок человек отвечать не может, но совершил его он в силу своих наследственных свойств и расплачивается поэтому за роковую вину предков. Греческая трагедия—самая поучительная, самая глубокая и самая совершенная часть мировой литературы.
У меня от нее всегда было чувство абсолютного совершенства: лучше быть не может и не нужно—достигнут идеал. Вот почему после греков трагедий в собственном смысле уже не было и не могло быть: задача выполнена, решена; конечно, больше решать ее нечего. — На днях, копаясь в мусорном материале «30 дней» (такой журнал), кажется № 2 1936 г., в конце, петитом нашел жемчужину — неизданную доселе поэму (на 2 стр.) Велемира Хлебникова, и притом Ороченскую, т. е. по орочен- ским мотивам [2322]. Вот писатель, которого я уже много лет предощущаю как родного по духу и] которому не могу подойти: не смотря на все старания, никак не мог добыть собрания его, изданного посмертно, знаю ж< только отдельные, случайно доходившие до меня отрывки. В нем предчувствую близость к другому близкому, к Новалис}. Ho это—лишь предчувствия, и я не уверен, что они не разсеютсі, когда заколдованные писания Хлебникова будут у меня перед пазами. В моей жизни почему‑то всегда было так: все вопросы, сниги, исследования, особенно меня волновавшие, бежали от меія, вытесненные чуждым, делаемым по долгу настоящего момента, и всегда приходилось откладывать на будущее все более гіубокое и подлинно занимающее. — Крепко целую тебя, дороюй Олень, будь здоров и весел.
Дорогой Мик, пока я не мог поговорить с кем‑либо об охоте, чтобы разсказать тебе, іак ты просишь. Ho вот одна рыбная история, которую разскізывал знакомый, работавший на Алтае. Он там землемерствозал и скучал в глуши. Ближайший городок был за 150 км. Туда этот землемер хотел поехать развлечься. Когда об этом узнал его хозяин, алтаец, то говорит: «Подожди до вечера». Вечером приносят два рыболовных костюма— кожаные штаны, завязывающиеся подмышками и переходящие внизу в кожаные же чулки–сапоги. Оделись, с факелами пошли к речному затону и залезли в воду. Там, параллельно друг другу, висели в воде спящие хариусы. Их стали глушить палками и брать в мешок. За короткое время набрали, сколько требовалось. В любое время можно пойти и набрать, но только ночью, при факельном свете. — В каждом письме я путешествую с тобою куда‑нибудь. Эти путешествия отличаются от обычных тем, что я разсказываю не вычитав из книг, а по сообщениям живых людей. Конечно, в моей передаче, к тому же крайне сокращенной за недостатком места, все выходит бледным; но лучше в дан. условиях сделать не могу. — Поедем теперь в Удмуртию (Вотский край), по разсказам моего помощника. Вот несколько удмуртских кушаний. Табанянь. Это национ. кушанье, которое в каждом доме обязательно готовится каждое воскресенье, к утреннему чаю, а также к приезду гостей. Невесту выбирают по умению состряпать табанянь.
Хозяек расценивают по качеству этого кушанья, собственно не самого табанянь, а соуса к нему зырэт. Табанянь — кислые лепешки из овсяной или гречишной муки; ржаная или пшеничная не годится, дает липкое тесто. Лепешки заливаются подливой зырэт, из молока или сливок, которое варится с 2—3 яйцами и ложкою пшеничн. муки. Секрет приготовления — это момент, когда надо ввести в молоко эти присадки: перед началом кипения. Если ввести слишком рано, то соус жидок, если поздно, — то крупитчат. Ayля. Это — толокно, вареное на меду с небольшой добавкой воды. Получается густая, крошащаяся каша. Эту разсыпчатую сладкую кашу заворачивают в сочень, род тонкого круглого блина из пресного теста и сочень складывается неск. раз, так что получается плоская трубка со сладкой начинкой. Затем эту трубку пропитывают горячим коровьим маслом, но не жарят в масле, чтобы она не стала хрупкой. Длина трубки около 20 см, а ширина — около 8 см. Ауля—сладкое и очень сытное кушанье. — Кенэм–посыпэм, т. е. конопля вареная. В чистом несмешанном меде варятся семена конопли, с шелухою, и уваривают, пока смесь при застывании не станет колкой. Тогда из нее делают шары, вроде сыра. Едят кенэм–посыпэм как конфеты, разбивая эти шары. Они по вкусу напоминают грузинские гози- наки (орехи, вареные в меде) и приятно хрустят по причине конопляной шелухи. —Закусив у удмуртов, поедем теперь лечится в Китай.
Китайская медицина — очень древняя, за многовековое существование накопила большой опыт и создала большую литературу. Европейцы относятся к китайским врачам двойственно и обращаются к ним, когда уже отказались лечить европейские, т. е. когда в большинстве случаев уже поздно. Однако иногда китайские помогают и в этих случаях, — когда на сам. деле, когда — условно, облегчая страдания; напр, при раке дают обезболивающие или ускоряют процесс распада опухоли, так что делается, при раке пищевода, легче глотать. Охотно прибегают к решительным мерам, идя на риск и прописывая дозы сильнодействующих средств, считающиеся недопустимыми в европейской фармакологии. Китайские врачи не обращаются к посредству аптеки, а выдают лекарство лично, — что очень умно. В их лекарства часто входит киноварь, которая называется «застывшая кровь дракона» и расценивается по величине и цвету кристаллов. В частности, киноварью припудриваются обычные для кит. фармации пилюли, нередко очень крупные, с грецкий орех, уж не знаю, как только их глотают. Одно из лекарств: лягушку начинают безпокоить, трогая палочкой, на что требуется китайское терпение, т. к. процесс идет часами. От раздражения кожа лягушки покрывается слизью, которую впитывают, обсыпав лягушку мукою и затем собирая образовавшееся тесто. Его дают женщинам при нек. болезнях. — Почти во все лекарства входит лакричныі корень, как легкое слабительное.