Пленный рыцарь

В последнее же время он часто ездил один или брал с собой кого–нибудь из иподьяконов. Расспросов, «где был и что видел», Владыка не выносил, то немногое, что рассказывал сам, мы записали. Однако очень часто из зарубежных поездок привозил «своим» подарки: иконочки, сувениры, безделушки, а иногда и что–то «полезное» — зонтики, сумочки, кошелечки.

8.

Будучи игуменом–наместником Иосифо–Волоцкого монастыря, Владыка и сам в своей деятельности был проникнут <52> духом иосифлянства, но не в том сниженном и тенденциозном смысле, в каком его часто понимает интеллигенция. Он всегда подчеркивал, что никакого принципиального противоречия между школами преподобного Иосифа и преподобного Нила Сорского нет и быть не может. Как–то ему задали вопрос: «А как же Г.П. Федотов?» — «Видите ли, — ответил он, — Федотов принадлежал той эпохе, когда очень любили поговорить о духовном — в салонах, и, опытно не проходя ни той школы, ни другой, выводили между ними непреодолимые различия. Устав преподобного Иосифа на четверть состоит из устава преподобного Нила. Они находились в духовной дружбе и когда ученики Иосифа начинали изнемогать, он посылал их к Нилу». На первый взгляд, здесь видятся некие натяжки, но если задуматься над первоисточниками, а не над принятыми их интерпретациями, то примерно так и будет. Во всяком случае, в библиотеке Иосифо–Волоцкого монастыря была богато представлена та же аскетическая литература, на основе которой написан устав преподобного Нила, а Нил, как достоверно известно, собственноручно переписывал произведения Иосифа. Если книги были, значит, они читались, а переписывать то, что не спасительно, преподобный Нил не стал бы.

Да и представление о том, что ученики Иосифа засылались в Заволжье с какой–то чуть не шпионской целью — это скорее проекция двадцатого века на пятнадцатый.

Владыка вспоминал: «Когда я в юности впервые прочитал Лествицу, авву Дорофея, то подумал: как строго, как сурово! А сейчас читаю и думаю: какая же это благодать!» Говорят, что монашество в миру — мученичество. Владыке выпал именно этот крест, и он не сходил с него, хотя многие недоумевали: почему он не оставит свою выматывающую круговерть и не поселится в монастыре насовсем, чтобы только служить и молиться. «Парадокс монашества состоит в том, — говорил он, — что монах бежит от мира, а мир следует за ним». В Древней Руси подвижник бежал в непроходимые леса. Вскоре к нему приходили ученики, затем вокруг них начинали селиться миряне, и возникало поселение. Куда, по большому счету, бежать подвижнику наших дней кроме пустыни <53> собственного сердца? Во взглядах преподобного Иосифа Владыка находил дальновидное решение этого вопроса. Монах должен идти навстречу миру, учиться жить внутри него — и внутри себя, храня молитвенное делание.

Он умел отличать существенное от несущественного и видел, что в различных школах монашества, при их несходстве, главное — одно: любовь. Очень почитал «апостола любви» Иоанна Богослова, всегда служил в дни его памяти — благо в Брюсовском храме находится чтимая икона. В последние годы Владыка внешне сам стал очень похож на Иоанна Богослова — такого, каким он изображен на этой иконе, и когда подходил прикладываться, казалось, что он стоит у своего портрета. Говоря краткое слово в эти дни, он обычно давал прихожанам «домашнее задание»: сразу по возвращении домой открыть и перечитать 1–е послание Иоанна Богослова. «Бог есть любовь и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем. Любовь до того совершенства достигает в нас, что мы имеем дерзновение в день суда, потому что поступаем в мире сем, как Он».

«Единство и борьбу противоположностей» различных монашеских направлений можно было наблюдать в пределах самого Иосифо–Волоцкого монастыря. Этот мужской монастырь имел репутацию несколько странную: там было очень мало монахов, зато стремительно прирастала женская община схимонахини Антонии, которую называли даже «игуменией». Это обстоятельство вызывало разноречивые толки. Сразу надо отметить, что в монастыре матушку поселил не Владыка. Пригласил ее зачем–то из Киева о. Иннокентий — в начале 90–х гг. Потом он ушел, а матушка осталась.

Как личность она у всех вызывала симпатию и уважение. В ее глазах светилась доброта, она никогда не бывала резкой, не повышала голоса. Своей общиной матушка правила с любовью — это привлекало к ней людей, это объединяло ее с Владыкой. Он всегда доверял ее бескорыстию и порядочности. Однако, приглядевшись, можно было заметить, что она придерживается какой–то иной школы по сравнению с ним. Если Владыка говорил о своих духовных наставниках: <54> «Старые священники горели, но они скрывали этот огонь», — то матушка своего горения не скрывала. Она открыто звала всех к себе, обещая путь спасения. Была готова принять к себе в общину любую женщину, хотя бы раз помыслившую о монашестве, независимо от ее семейного положения и даже наличия потомства. Среди сестер были женщины с детьми и женщины, оставившие в миру малолетних детей. Это смущало многих, в том числе и нас. Мы как–то спросили об этом у Владыки. Он ушел от ответа: «Так сложились обстоятельства в конкретном случае». Ни слова осуждения в адрес матушки мы от него ни разу не слышали. Но, к сожалению, за детей, оставленных кем–то ради «постнического жития», многие осуждали именно Владыку. К прочим обвинениям, звучавшим в его адрес, прибавилось то, что он, оказывается, «попустительствует разрушению семей» — это притом, насколько высоко он ставил идею семьи и служение женщины–матери.

Идеалами матушки, по–видимому, были: ее небесный покровитель, преподобный Антоний Великий, оставивший на чужих людей малолетнюю сестру; преподобный Алексий, человек Божий, покинувший семью ради скитаний; преподобная Мелания Римляныня, вымолившая у Бога кончину детей и уговорившая мужа принять монашество. Таких подвижников давали миру Египет, Византия, Рим. Владыкины приоритеты были другие: преподобный Сергий Радонежский, покоивший старость родителей, преподобный Иосиф Волоцкий, долгие годы ухаживавший за парализованным отцом. Владыка даже сам, по собственному почину, благословил сюжет иконного клейма: преподобный Иосиф и его отец. Он любил мысль об особой мягкости славянской духовной природы, считал, что она добра сама по себе, что ей надо следовать, а не идти вопреки. Если проследить эти духовные пути, вывод получается неожиданный: оказывается, суровый Владыка укоренен в мягкой российской традиции, а любвеобильная матушка следует жесткой восточной, которая у нас питается исключительно литературой и не имеет глубоких преемственных корней, а потому подвержена опасности уклонения в ересь. Своим учителем матушка называла некоего «владыку Антония» — архиепископа <55> Антония (Голынского–Михайловского), портрет которого висел у нее в келье. Это был катакомбный архиерей с весьма неясным прошлым.

По словам матушки, перед революцией он был епископом Брянским, однако в официальных документах в таковом качестве не упоминается. Никаких других биографических сведений она о нем не сообщала. Из ее слов можно было заключить, что путь его был — бегство от лежащего во зле мира и молитва. Матушка говорила, что от молитвы его просветлялись иконы — одна такая икона стояла у нее в келье. Он дожил до глубокой старости, скончался в 1976 году. Как и он, матушка считала, что все, что идет от мира — зло: «Учеба — свиное месиво», «Закроем ворота, мирян не пустим — и будем молиться». [8]

Владыка не навязывал матушке своей воли, как не навязывал никому, подробностей же ее «учения», скорее всего, попросту не знал — о том, чтобы они вели «духовные беседы», мы, по крайней мере, никогда не слышали. В делах общины многое решалось не по его и без него — втихомолку. Но все же принимать в обитель женщин, имеющих несовершеннолетних <56> детей, он довольно быстро запретил. Для детей, которые волею судьбы оказались в монастыре, считал необходимым получение образования — большинство ходило не только в местную общеобразовательную, но и в музыкальную школу. Тех же, кто еще подростком оставил ради монастыря учебу, благословлял ездить в вечернюю школу в Волоколамск.