Пленный рыцарь

Многим женская община казалась «раковой опухолью» на теле Иосифо–Волоцкого монастыря, удивлялись, отчего Владыка не «вышвырнет бабье» из обители и не устроит «нормальный» мужской монастырь. При этом забывали, что, хотя он мог быть резким, но выбросить на произвол судьбы пожилую больную матушку, с трудом ходившую, и нескольких женщин с изломанной судьбой, обретших наконец душевный покой в обители, у него бы никогда не поднялась рука. Да, в сущности, что бы он ни сделал, всегда нашлись бы люди, готовые осудить его.

Устроению «нормального» мужского монастыря мешала отчасти и его бескомпромиссность. Он категорически не желал принимать и постригать первого встречного ради количественного благополучия обители, или рукополагать человека, которого не считал достаточно для этого зрелым — только потому, что некому служить (время показало его правоту в целом ряде подобных случаев), и никогда никому без достаточных оснований не внушал, что, дескать, Господь его призывает. К послушникам был строг. В результате большинство стремящихся к монашескому смирению мужчин после первой–второй взбучки, полученной от Владыки, отправлялось «искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок». [9] Мужское население в монастыре почти не прирастало, а работать, обслуживать территорию было необходимо — так что приходилось довольствоваться имеющимися «кадрами». Владыка мечтал со <57> временем отселить монахинь в бывший монастырский скит, но скит был занят местной больницей, и решить этот вопрос было непросто. Наличие женщин, конечно, отпугивало мужчин — естественно, не все могли относиться к ним с тем бесстрастием, с каким относился к ним сам Владыка. К чести матушки надо сказать, что за все десять лет сосуществования никаких «искушений», связанных с пребыванием женской общины в мужском монастыре, не было.

Бросить все и заняться одним монастырем Владыка тоже не мог — «монастырским» монахом он не был, хватки к управлению монастырским хозяйством не имел. Старался вникать во все мелочи, но они его очень угнетали. В работе ему нередко приходилось опираться на случайных людей, далеких от монашества. Однако если что–то все–таки получалось, он очень радовался и вообще к монастырю был привязан всей душой.

Обычно несколько лиц мужеска пола в монастыре все же обреталось, были и служáщие. Но бывали периоды, когда служить становилось некому. Если сам Владыка уезжал или заболевал, ему приходилось просить знакомых священников разок–другой приехать отслужить обедню. Притом, как он «любил» просить, можно представить, каково ему было это делать.

С монахинями отношения складывались непросто. Был период, когда матушка практически не скрывала своего желания сделать монастырь женским, «перемолив» или перемолов сопротивление Владыки. Регулярно приходилось наблюдать такую картинку. После вечерней службы Владыка, быстрый, стремительный, идет к братскому корпусу (по монастырю он всегда ходил в черном архиепископском клобуке и простой монашеской мантии — и смотрелся не архиереем, а монахом), поднимается к себе на второй этаж, потом спускается в трапезную и… сидит, ждет минут двадцать. Сестры после службы что–то поют, а потом длинной вереницей, которую один из служивших в монастыре иеромонахов назвал «матопоезд», во главе с матушкой, от полноты и болезни ног едва передвигавшейся, направляются в трапезную. Иногда Владыка успевал поесть и уйти без них: вечер после службы <58> у него обычно был еще насыщен административными делами по монастырю, да и подготовка к Литургии следующего дня тоже требовала времени. Возможно, сестры просто не отдавали себе отчета в том, что по отношению к наместнику обители это выглядит откровенно вызывающе. Впрочем, Владыка никогда не выказывал недовольства по этому поводу. По отношению к сестрам он держался исключительно демократично: часто пел с ними на клиросе, читал, временами что–то рассказывал за трапезой.

Но временами прекращал все свои рассказы и наставления, видимо, чувствуя, что говорит в пустоту. Его просветительскую деятельность и готовность «идти навстречу миру» община воспринимала холодно. Всевозможные научно–практические конференции и другие широкомасштабные мероприятия на территории монастыря оценивались, в первую очередь, с точки зрения лишних трудовых затрат кухни. Попадались и такие, кто был исполнен гневного презрения ко всем «мирским», и самого Владыку считал слишком светским и недостаточно благочестивым. Правда, это были в основном «сезонные» послушницы, которые, увлекшись идеей собственного избранничества, жили в монастыре по полгода–году, а затем исчезали. Те, кто составлял основное ядро общины, трудились и терпели.

Зная историю Церкви, можно утверждать, что ничего из ряда вон выходящего в таком положении нет. И святые не всегда ладили между собой: вот, например, Кирилл Александрийский терпеть не мог Иоанна Златоуста, сложные отношения были между оптинскими старцами Иосифом и Варсонофием; преподобного Сергия изгнала из основанного им монастыря его же собственная братия, а преподобный Иосиф Волоцкий для осуществления своих замыслов вынужден был покинуть Боровск. Владыка действовал по названному принципу: «терпение — это преодоление зла», — и его усилия не остались бесплодными. Со временем некоторые сестры стали прислушиваться к тому что говорит он. Летом он проводил беседы для прихожан, — и слушать его собиралось множество народу. В последние месяцы его жизни вдруг выяснилось, что все сестры его очень любят. Дух примирения особенно <59> чувствовался во время последней его службы в монастыре — на Успение 2003 г. Кто присутствовал, говорили, что было ощущение стояния на воздухе. Весь период его предсмертной болезни матушка и сестры усердно о нем молились, а после его смерти всем составом приехали в Москву прощаться и искренне плакали.

Тем не менее какие бы сложности — внешние и внутренние — ни переживал Иосифо–Волоцкий монастырь в период наместничества Владыки, эти годы нельзя назвать временем упадка. Возможно, внешние неурядицы как раз свидетельствовали о скрытой духовной мощи. «Сила противодействия равна силе действия», — говорил один из монахов, сам, к сожалению, в обители не удержавшийся. Несомненным знаком милости Божией стало то, что именно при Владыке были открыты мощи преподобного Иосифа, в течение столетий покоившиеся под спудом.

9.

Показательно, что Владыку очень любили и считали своим многие монашествующие старшего поколения. От разных людей доводилось слышать, как его называли ласково: Владыченька. Иногда он ездил в Псково–Печерский монастырь к о. Иоанну (Крестьянкину), с которым его связывали общие корни — тот тоже некоторое время окормлялся у о. Александра Воскресенского; или на остров Залит к о. Николаю Гурьянову — сохранилась их совместная фотография, сделанная незадолго до смерти о. Николая. Среди поздравлений мы видели письмо о. Кирилла (Павлова), который подписался: «духовник по Лавре». Мы знали также, что Владыка был знаком с покойным архимандритом Софронием (Сахаровым), сохранял контакты с его монастырем в Англии, но нам ничего об этом не рассказывал. В последние годы он немного, по мере сил, помогал старушке–монахине Валерии (Мокеевой), которая в своей квартире устроила приют для бездомных. Однажды по телевидению показали сюжет о ней, и мы услышали нечто трогательно–знакомое: своим подопечным матушка объясняла <60> смысл христианской любви, читая им романы Жюля Верна: «Вот ведь Гленарван снарядил экспедицию на край света, чтобы вернуть отца детям капитана Гранта!»

Особо почитали Владыку монахини старой школы. Это были порой малограмотные женщины, но они прошли во многом тот же путь духовного научения, что и Владыка, были воспитаны новомучениками и исповедниками, вынесли на своих плечах и тяготы военного времени, и гонения. Мы приведем лишь те свидетельства, которые слышали сами. Девяностолетняя монахиня Анатолия, проведшая последние свои годы в Крестовоздвиженском Иерусалимском монастыре под Москвой, духовная дочь о. Иеремии (Лебедева) и о. Амвросия Балабановского, принадлежавшего, как и преподобный Севастиан Карагандинский, к последнему поколению оптинских старцев, говорила, что мало осталось людей, с которыми она могла бы посоветоваться о молитве, и среди этих немногих называла Владыку Питирима.