Пленный рыцарь

Был еще один знаменательный случай, достоверно известный нам (на самом деле, наверное, их было больше). После окончательного прощания с Издательским отделом Владыка <69> некоторое время занимал помещение в Царицыне, в резиденции союза воинов — «афганцев». Однажды, приехав туда, мы увидели во дворе машину — синюю «шестерку», на которой он тогда ездил — вдребезги разбитую. С той стороны, где обычно сидел Владыка, дверца была порвана в клочья, а крыша поднялась домиком. На вопрос, что произошло, одна из сотрудниц рассказала, что он должен был куда–то ехать, торопился, уже стоял на крылечке и надевал перчатки, потом вдруг ни с того, ни с сего отпустил водителя и стал ждать сотрудника, который тоже нередко его подвозил. Авария произошла на ближайшем перекрестке. Водитель отделался сильным испугом, а что было бы, если бы Владыка оказался на своем месте — догадаться нетрудно.

Владыка не считал, что православные должны образовывать какое–то платочно–поддевочное гетто внутри страны, противопоставляя себя всем остальным. Понимал, что не дело, если люди, обратившись к вере, бросают работу, семьи, детей и идут играть в «доблее и древлее» благочестие, сажая где–нибудь картошку и доя коров. На нашей памяти он, кажется, ни одного человека не благословил в монастырь, хотя идею монашества чтил свято. Каждому мог найти именно его дело, и в нем заставить выкладываться на полную катушку, не пытаясь направить всех по какому–то единому спасительному пути. Ему не нужно было никаких специальных рекомендаций — он мог взять человека «с улицы», и дать работу, которая на несколько порядков превосходила его реальный уровень. В итоге тому, кто получал возможность на практике убедиться, что специалист–то он вообще–то весьма посредственный, не оставалось ничего, кроме как смиряться и стремиться к самосовершенствованию. Владыка же, время от времени представляя кого–то из своих сотрудников каким–нибудь деловым партнерам, вгонял человека в краску преувеличенными похвалами. Скажет что–нибудь вроде: «N. у нас владеет всеми европейскими языками», — и реагируй как хочешь, можешь начинать «владеть» всеми сразу, не сходя с места. С Владыкиной стороны это были, скорее, пожелания: какими бы он хотел нас всех видеть.

<70> Такое воспитание ощутили на себе не только мы, — о том же рассказывал молодой монастырский юрист Дмитрий Львович. Этот принцип не в меньшей степени касался и избравших монашеский путь. От них Владыка требовал, прежде всего, работы по мирской специальности: «Нечего тут ходить, четками размахивать, святых из себя строить. Мне работники нужны». Например, руководителя всех реставрационных работ в монастыре — послушницу Наталью, архитектора по образованию — Владыка буквально в ультимативной форме назначил на эту должность. (Она, как и многие, думала «спасаться» работой на огороде). Однако именно данное Владыкой послушание и связанные с ним научно–практические исследования позволили раскрыться ее разносторонней одаренности.

11.

Владыка любил повторять, что за всю жизнь не встречал ни одного атеиста. Мерилом религиозности для него было следование требованиям совести. Он был уверен, что раз все русские — исконно православные, то нужно только вернуться к своим корням, вспомнить свой генетический код. «Познай самого себя» — был девиз его последних лекций. Он говорил, что изучение истории родной страны — один из путей самопознания. Вопросов: «Что читать православному христианину?» — или: «Какие фильмы ему смотреть?» — не понимал. Следовал принципу: «Нравственность, которую надо защищать, не стоит того, чтобы ее защищали». Учил каждого думать своей головой в каждом конкретном случае: «Все мне можно, но не все мне на пользу», как у апостола Павла. Считал, что красота сама по себе оказывает сильное воспитательное воздействие, и что классическая литература, музыка, живопись могут стать для нецерковного человека мостом к вере. Сам иногда слушал песни бардов, мечтал о популяризации русского романса.

Работая, обычно включал спокойную классическую музыку — говорил, что предпочитает виолончель и фортепьяно. Не раз повторял: «Музыка — родная сестра религии». Сам на своей виолончели на нашей памяти не играл ни разу, но очевидно то, <71> что когда–то входило в его репертуар, продолжало звучать у него в душе. Среди произведений, которые он некогда играл, был знаменитый «Лебедь» Сен–Санса — в его стихотворных набросках есть нечто близкое по словам и мелодике:

Белая лебедь, по глади сияющей,

Не потревожив осоки волной,

Ты проплыла, озаренная и уходящая

Следом за поздней вечерней зарей…

Он любил поэзию, хотя говорил, что «лирика — это всегда страсти». Эталоном для него был Тютчев; индивидуальной, редкой в наши дни, симпатией — Надсон. Кое–что любил у Блока. Ему явно близки были некоторые идеи «Скифов»:

Мы любим все — и жар холодных числ,

И дар божественных видений,

Нам внятно все — и острый галльский смысл,

И сумрачный германский гений…

Как–то раз с немного виноватой улыбкой сказал, что ему нравится стихотворение Блока «Болотный попик» — «Хотя меня, конечно, за это осудят». Но чем его привлекло это странноватое стихотворение, понять можно: идеей смиренной любви ко всякой твари. С уважением относился к Гумилеву, но о его трагической гибели говорил без особого пафоса: «В значительной мере по недоразумению». Однажды на вопрос о поэзии популярного ныне иеромонаха Романа сказал, что она отражает стадию приближения к молитве, но молитва — дальше, и в молитве уже нет лирики. Собственные попытки считал своей слабостью — что явствует, к примеру, из следующих строк:

И оставшись один на один с собой,

Удивляюсь который раз,

Для чего на бумагу своей рукой

Я кладу вереницы фраз?

<72> Но чужое поэтическое творчество поощрял. Один из иподьяконов, Мартин, писал стихи — Владыка как–то во всеуслышание одобрил его опыты. На чтение времени у него оставалось мало («в основном после полуночи»), но он умудрялся не только читать духовную и философскую литературу, но и перечитывать классику — как говорил, «ради языка». Из прозы выделял Лескова, Чехова. Достоевский был, совершенно очевидно, близок ему по убеждениям, но он не любил надрывов и бездн, предпочитая более спокойную тональность. У Чехова особенно ценил повесть «Степь» и рассказы «Студент» и «Архиерей». Первый из них, короткий, он даже однажды читал когда–то по телевидению, а на нашей памяти — на лекциях студентам. В этом рассказе ему явно была близка мысль о том, что участники евангельских событий и ныне живущие люди связаны единой цепью. Потяни за один конец — на другом отзовется. Однажды ему подарили на день Ангела маленький сборник «церковных» рассказов Чехова, и он был очень тронут вниманием к своим вкусам. Но самого Чехова не идеализировал, о его чисто интеллигентских убеждениях говорил с досадой, чуть морщась.

В последние месяцы жизни Владыка делился впечатлениями от перечитывания Бунина; наслаждаясь его стилем, называл его «живописцем слова». В русской литературе, воспринимаемой едино — от митрополита Илариона и Нестора летописца до Распутина и Астафьева — подчеркивал нравственную константу. Не гнушался литературными новинками. Вообще очень интересовался новыми книгами, не мог миновать ни одной книготорговой точки, чтобы что–то не купить.

12.

Святость он знал не только по книгам, но и вживе. Он видел святых в жизни и огорчался, что в современных популярных изданиях они, как он однажды выразился, «все какие–то иди… иди… одинаковые». (Ясно было, что он хотел сказать, но произнести, что «они имеют идиотский вид» внутреннее табу ему, конечно, не позволило.) «В этом и моя драма…» <73> Сам он, конечно, был самородок, хотя и синтезировавший в себе несколько глубоких духовных традиций: московских святителей и дворянского благочестия — через Патриарха Алексия (Симанского), оптинского старчества — через о. Севастиана Карагандинского, белого старчества — через о. Александра Воскресенского, наконец, традиции его собственной священнической династии, «колокольного дворянства» с родословием, теряющимся в глубине веков.

Владыка вообще любил идею синтеза. Как непрерывный синтез представлял историю русской культуры. По–тютчевски верил в Россию. Однажды на вопрос, что возразить человеку, утверждающему, что все русское вырождается и вымирает, он ответил: «Я бы, прежде всего, дал такому человеку затрещину, а потом бы уж нашел, что сказать». Ему дороги были русские обычаи — вплоть до самых простых, бытовых. Недолюбливал Византию, греческий прагматизм и коммерческий дух, — а соответственно, «непереваренный» русский византинизм и грекофильство. В русской культуре особенно ценил свое, исконное, народное — но подлинное, а не лубочное. Предпочтение отдавал древнерусской культуре, все, что после Петра, оценивал ниже, но не отрицал. Как–то мы выразили сомнение: не слишком ли он возвышает все наше. Не получается ли, что «Россия — родина слонов?» Он на секунду задумался, потом пожал плечами: «А что? Так оно и есть: мамонтов–то именно у нас за полярным кругом находят!» В то же время в нем не было и тени безапелляционного и агрессивного «квасного патриотизма». Российских пороков он не отрицал, и винил в них не только Советскую власть, но и прежних царей, особенно Петра, и даже московских государей. «Мы хорошие, только очень запущенные» — говорил он о русском народе и свою задачу видел в том, чтобы пробудить и поднять достоинство русского человека.