Пленный рыцарь

«Вы — носители великой русской культуры», — повторял он своим студентам.

Довольно часто он выдавал парадоксальные суждения. Не раз пересказывал следующий эпизод. Уже довольно давно, когда первые лица государства только начали появляться на больших церковных торжествах, ему случилось быть в одном <74> собрании, посвященном как раз вопросам веры. Его спросили: «Как вы относитесь к тому, что люди, которые еще недавно гнали Церковь, теперь стоят в храме со свечками?» — «Очень хорошо отношусь», — ответил он. Задававший вопрос ожидал совсем иного ответа и возмутился: «Как? Почему?» — «Да потому, — ответил Владыка, — что если бы они там не стояли, вы бы здесь — не сидели».

Он обладал уникальной способностью к обобщению, к видению целого и главного, сам называл это «инженерным мышлением» и говорил, что обязан им своему первому образованию. Нередко пользовался «инженерными» метафорами. Так, подчеркивал, что мир — это единая система, совершенный прибор, вверенный человеку. Исполнение заповедей — своего рода «техника безопасности», один из законов системы, на нарушение которого вся она отвечает сбоями в виде природных катаклизмов. Пользуясь «компьютерным» языком, однажды дал замечательное объяснение чудес: «Мир — система. Чудо — устранение ошибки в системе». История в его подаче тоже выглядела, как инженерная конструкция; он во всем видел причинно–следственную связь.

Умел говорить о сложном — просто, о непонятном — понятно. Любил схемы, диаграммы, карты. На лекции по истории конфессий, пользуясь картой по истории Древнего мира для 5–го класса (карту приходилось просить напрокат в школе, т. к. купить было невозможно), очень быстро и доходчиво объяснял истоки расхождения Православия и Католичества: на Востоке было несколько древних апостольских кафедр — Иерусалим, Александрия, Антиохия, позднее прибавился Константинополь, — а на весь Запад только один Рим, на всю раздробленную Европу. Как тут не возникнуть мысли о главенстве? Или еще: граница между Западной и Восточной Римской империей в IV веке н. э. прошла через Балканы. Так они до сих пор и остаются «пороховым погребом» Европы. Как–то он заставил нас взять цветные карандаши и рисовать древо русской культуры, чтобы показать студентам, какие ветви к нему прививались и какие плоды давали, — но листочки и цветочки пририсовывать не велел, чтобы не снижать пафоса. Схема, в итоге, так и осталась в стадии поиска.

<75> Лекции свои обдумывал все время, предварительно собирал общие совещания, на которых привлекались все, включая секретаря и водителей, писал какие–то планы, хронометрировал, но потом выходил на кафедру и говорил, что Бог на душу пошлет, и чем импровизированнее, тем лучше — как в проповедях. Сам признавался, что у него вообще такая особенность: он собирается и концентрируется непосредственно в момент речи, готовиться заранее ему бесполезно. Предсказать ход его мысли было нелегко. У нас от этого не раз возникало горькое подозрение, что наша помощь в лекциях с подбором иллюстративного материала, который он требовал, по большому счету, ему только мешает. Несомненно помогали только «шпаргалки» с точными историческими датами — на то, чтобы освежить их в памяти самому, у него никогда не хватало времени, и он мог испортить замечательный текст лекции нелепой оговоркой. Но его как–то очень ободряла наша возня со всем этим, — главным образом, видимо, чувство, что все–таки он говорит не в пространство, что кто–то его точно слышит. (Студенты воспринимали в основном его шутки, для того, чтобы оценить методологическую гениальность его лекций, надо было все же неплохо знать историю).

Курс лекций «Культурное наследие Руси как объект паломничества», вышедший за два месяца до его смерти, отразил эти его схемы, но, к сожалению, Владыка не позволил включить в него свои «лирические отступления», боялся, что выйдет «балаган». Многие из них вошли в книгу «Русь уходящая. Рассказы митрополита», а курс, на наш взгляд, от их отсутствия много потерял. В последние года два у Владыки появился переносной комплект компьютерной проекционной техники, и наши возможности иллюстрировать лекции сильно расширились. Впрочем, ему важно было не столько продемонстрировать что–то посредством этой техники, сколько просто показать студентам, что он, престарелый архиерей — совсем не «ископаемое». И это ему определенно удавалось.

13.

Многим Владыка казался естественно–светским — между тем, непринужденный язык светской культуры был для него <76> все же не родным, а в совершенстве выученным. Его «светскость» была не попустительством своим слабостям, а скорее преодолением себя ради других. По характеру личных привычек он был человеком очень консервативным и прежде, чем позволить себе какую–то «вольность», обычно долго думал и колебался. Иногда даже спрашивал совета: «А что, если я попробую придти к студентам не в рясе, а в костюме? Как они это воспримут?» В то же время, при всей его духовной строгости, ему была интересна просто жизнь, как процесс, — об этом он говорил на одной из последних лекций. Казалось, что, изучая жизнь, он, как истинный ученый, постоянно ставит эксперименты на себе. А что, если священнослужитель занимается фотографией? Терпит ли от этого ущерб его внутренний мир? — Оказывается, нет. Вот ведь, святитель Феофан Затворник тоже владел этим искусством. Сам Владыка увлекался фотографией с детства, и все ближайшее окружение старался к этому приохотить. Вспоминая свое преподавание в Семинарии и Академии, говорил, что по тому, как человек видит кадр, он мог понять, получится ли из того богослов. Собственные его вкусы много говорят о нем: черно–белую фотографию он предпочитал цветной, а из цветных пленок выбирал европейские, дающие более мягкую гамму, чем американские.

Сам нередко делал жанровые фотозарисовки в духе Картьера–Бриссона: вот пьяненький бродяжка сидит, пригорюнившись, на ступенях усыпальницы на Немецком кладбище, повторяя позу «скорбящей» статуи; а вот штук пятьдесят бездомных кошек поглощают отбросы на задворках рыбного рынка в маленьком итальянском городке.

Фотоаппараты, миниатюрные диктофоны, часы, маленькие приемники были его слабостью. Всего этого у него было множество, и своим ближайшим сотрудникам, которые были в состоянии с этой техникой справиться, он щедро раздавал свои «богатства» в бессрочное пользование. Любил магазины канцтоваров и всякую канцелярскую мелочевку предпочитал покупать сам, — это осталось в нем с детства, когда бумага была в дефиците. Над его «любовью к игрушкам» многие посмеивались. Однако у этой «недуховной» черты легко <77> прослеживается серьезная духовная генеалогия — от оптинского старца Нектария, с которым переписывался его отец и у которого был келейником один из его учителей — о. Севастиан.

А что, если архиерей пользуется компьютером? — Работать на компьютере было его мечтой, но он так и не отважился начать учиться. Что еще можно попробовать? Как вести себя с мирскими людьми во время застолья, чтобы быть приятным собеседником и в то же время — не разрушать устав собственной жизни? Мрачно и осуждающе смотреть на тех, кто пьет спиртное — или пить самому наравне? Слово «водка» во Владыкиной семье считалось неприличным, как–то он признался, что за всю жизнь ни разу не испытал состояния настоящего опьянения, не знает, что такое похмелье. Тем не менее говорил, что на приемах всем напиткам предпочитает водку, потому что с ней легче всего «жульничать». На первый раз позволял налить себе водки, а потом, с ловкостью Кио перелив бόльшую ее часть в отдельный бокал, сам очень активно подливал в свою рюмку минеральную воду. На «домашних» приемах в фонде он очень лихо потреблял «коньяк», ибо на кухне всегда дежурила неизменная Ольга Сергеевна, «хозяйка офиса» — крупный специалист по подгонке чая соответствующего оттенка. Но вообще его мечтой было возродить древнерусские традиции застолья: он всегда возмущался, когда слышал, что водка — русский национальный напиток. Говорил, что до Петра ее в России не знали, — употребляли различные меды. Всегда говорил «мед» и сердился, если кто–то скажет «медовуха».

На торжественных застольях у себя в фонде Владыка почти никогда не садился во главе стола, где ему обычно готовили почетное место. Мог сесть, где попало, а на свое «законное» место усадить, скажем, иподиакона — к великому смущению последнего. Это тоже был своеобразный «эксперимент», направленный на разрушение стереотипов мышления.

«Ученым» в современном смысле слова Владыка не был, но что–то было в нем от древнего философа, в процессе беседы познающего тайны мироздания. Несколько раз на нашей памяти — в фонде и на кафедре теологии в МИИТе — он пробовал метод «философского пира»: заставлял всех по кругу <78> высказывать свое мнение по какому–то предложенному вопросу. У кого–то получалось более удачно, у кого–то менее, — но в самой затее чувствовалась некая высокая тональность — все присутствующие словно бы уподоблялись участникам Платоновского «Пира» или «Пира десяти дев» священномученика Мефодия Патарского.