Пленный рыцарь

«Все другие люди «работают», а священники и воины — «служат»», — любил повторять он. Чтобы понятнее объяснить далеким от Церкви людям принципы церковной иерархии, нередко полушутя проводил параллели с иерархией армейской, и у него получалось, что сан митрополита соответствует званию генерал–полковника. Его благоговение перед защитниками Отечества было непритворным. Чтобы понять это, достаточно было услышать, с каким волнением рассказывает он о своих впечатлениях военного и послевоенного времени: о том, как тревожной осенью 41–го вчерашние школьницы, участвовавшие в обороне Москвы, с трудом удерживали рвущийся в небо аэростат, об учившейся в МИИТе девушке, инвалиде войны, или о посещении Мамаева кургана, где от костей человеческих осталась лишь мелкая крошка. Почитание места гибели героев–панфиловцев у разъезда Дубосеково началось в значительной мере благодаря ему: в 60–е гг., будучи только возведен во епископа Волоколамского, он стал регулярно <83> приезжать туда и служить панихиды. Известный памятник — колоссальных размеров и небезупречной эстетики — был возведен уже позже. Организуя экскурсии студентов в Иосифо–Волоцкий монастырь, Владыка обязательно включал в маршрут посещение Дубосекова. Памятные места боевой славы сравнивал с местами православного паломничества.

К сожалению, на своем доверии армейским он обжигался неоднократно. Мог с ходу взять какого–нибудь бывшего офицера на распорядительную должность, а через некоторое время оказывалось, что за военной выправкой скрывается обычный жулик, или, в лучшем случае, неумеха. Но Владыкиной веры в Армию с большой буквы это не подрывало. Конечно, в военной среде у него были и настоящие друзья. Был, например, генерал, который на любое поручение (как то: добыть лесá для реставрации монастыря или пятиметровый грузовик для их вывоза и т. п.), с военной четкостью отвечал: «Есть. Задача ясна. Об исполнении доложу тогда–то». Нельзя не упомянуть и губернатора Московской области, Б.В. Громова, которого Владыка неизменно называл генералом. Он был одним из немногих сильных мира сего, кто проявлял внимание к Владыке по собственному почину, и старался помочь, не дожидаясь просьб. Вообще Владыкины контакты с военными были очень широки, мы знали далеко не все. Среди его знакомых были и ветераны спецслужб, — характерно, что он всегда видел в них не монстров, а людей, многие из которых по–человечески заслуживают уважения, и которым, как и все прочим, предстоит дать ответ за свою душу перед Богом.

Кстати, насчет КГБ. Что это был «черный пиар», клевета и сознательная дискредитация Церкви, здравомыслящему человеку не надо доказывать. Естественно, при той должности, какую занимал Владыка в Церкви в советское время, он, как и вся высшая иерархия, постоянно находился под пристальным контролем соответствующих органов, однако, во–первых, не он был инициатором этих контактов, а во–вторых, он никогда не предавал в них ни Церкви, ни России. А дальше действие развивалось по сценарию известного анекдота: «Никогда не <84> говорите, что у вас украли столовое серебро — при вас начнут прятать ложки». Сам Владыка никак не пытался себя защитить: ему не в чем было оправдываться. Другие же вступиться за него то ли боялись, то ли не считали нужным. Едва ли не единственным, кто публично на всю страну с телеэкрана за него заступился, был покойный епископ Василий (Родзянко).

Помнится, тогда, в разгар травли, вышел номер какого–то журнала — кажется, «Столица», с издевательской картинкой на обложке: крупным планом нижняя часть Владыкиного лица — по бороде его безошибочно можно было узнать. Что хотели этим сказать, понятно: раскрыли мол, «Аббата», шила в мешке не утаишь. Но некоторые увидели в этом другую сторону: «Они поместили на обложку только усы и бороду, потому что если бы так же крупно показали его глаза, им никто бы не поверил». Для нас самих в свое время лучшим его оправданием стала литургия на «Взыскание погибших», пришедшаяся на самый разгар газетной травли. Вывод, который мы тогда сделали для себя, был однозначный: «Агенты КГБ так не молятся».

Удивительно, что и после кончины Владыки для некоторых эта тема не кажется исчерпанной. Пренебрегая даже азбучной истиной: «De mortuis aut bene, aut nihil» [11], находятся желающие обличать покойного архиерея, согласно пословице: «Мертвого льва и осел лягает». Такое излишнее упорство наводит на подозрение, что здесь используется испытанный прием — громче всех кричать «Держи вора!», тем более что все эти домыслы исходят от людей, чья подмоченная репутация широко известна в узких кругах.

15.

Владыка очень любил смешные истории, анекдоты (разумеется, приличные, в традициях классического русского юмора). Умение шутить развилось у него в далеком прошлом: когда в военные годы, в МИИТовской «чертежке» ребята–студенты <85> таким образом старались подбодрить друг друга, чтобы забыть о голоде и холоде. С другой стороны, на наш взгляд, была во Владыкиных шутках и известная доля юродства.

Он всегда помнил смешные прозвища старых знакомых, — и сам их умел давать новым. Мог в двух словах охарактеризовать человека, да так, что тот, возможно, и не обрадовался бы, если б услышал. Осуждения в этих характеристиках не было, но для того, например, кто по полтора–два часа пил у Владыки чай и общался с ним, считая себя интересным собеседником, было бы, наверное, не очень приятным откровением резюме: «Содержательный разговор, ничего не скажешь. Дважды два — четыре, лошади едят овес и сено, а после четверга бывает пятница». Или, по поводу дамы, от которой ожидалась помощь в совершенно конкретном случае, но она не поняла: «И на челе ее высоком не отразилось… ни фига». Лихие словечки, вроде «ни фига» он иногда мог себе позволить, к восторгу слушателей. Речь его была богатой, образной и литературной, хотя порой он не чуждался и отдельных элементов современного жаргона, которые очень забавно сочетались с его патриархальным обликом. Но его душевная чистота поражала. Некоторых слов, в которых скрыто не очень хорошее содержание, он просто не знал и, услышав в чьей–нибудь речи, мог простодушно спросить, что они значат. Такой вопрос ставил в тупик, — к счастью, он не настаивал на ответе. На первый взгляд удивляло, насколько всерьез он боялся «черного слова» — но ему нельзя было в этом не верить, и мы теперь тоже вздрагиваем, если его слышим.

Категорически возбранял, приравнивая к проклятиям, даже разговорные штампы вроде «лучше застрелиться» или «впору повеситься», восклицая испуганно: «Что ты! Не смей! Враг услышит, — он тебе подсунет веревку!»

Не любил, чтобы выставляли напоказ какую бы то ни было подноготную, темные стороны церковной, и даже политической жизни, — все стремился покрыть любовью. Однажды в интервью журналист задал ему рискованный и болезненный вопрос: «Как Ваша паства отнеслась к слухам о Ваших связях с КГБ? Если не хотите, можете не отвечать». Владыкино лицо показали крупным планом, и он, глядя прямо в объектив <86> камеры широко открытыми глазами, сказал: «На моем приходе прихожан стало в три раза больше… Да, ровно в три раза!» На самом деле это было так только в самом начале травли. Действительно, очень многие приходили, чтобы поддержать Владыку молитвенно — он тогда служил много чаще, чем обычно. Но где–то через полгода этот энтузиазм иссяк, а травля продолжалась, хотя и менее активно. Кроме того, в первой половине 90–х сразу несколько ярких священников, служивших на Брюсовом, получили свои храмы. За каждым, естественно, ушла его часть паствы. По сравнению с концом 80–х годов народу стало раза в три меньше. Конечно, храм, расположенный в центре, пустым не оставался, но массу составляли, скорее, не прихожане, а «захожане», которые даже не всегда знали, кто такой Владыка. Он не мог этого не чувствовать, — но не хотел никого обвинять.

Нередко он повторял слова святителя Филарета Московского: «Непристойности существуют, но обнаруживать их — признак дурного вкуса». Как–то уточнил, что у Филарета сказано «нечистоты», но ему само это слово кажется не очень приличным, и он заменил его на «непристойности». Обличать пороки Церкви перед посторонними в его глазах было «хамством» в исконном смысле слова: бесстыдством Хама, посмеявшегося над наготой отца.