Пленный рыцарь

Несмотря на строгое, на первый взгляд, отношение к окружающим, Владыка всегда был в высшей степени чуток, если у кого–то на самом деле случалось что–то серьезное. Когда он слышал о чьем–то несчастье, его лицо на мгновение искажала гримаса боли: «Да как же так! Ну, будем молиться…» На просьбы о молитве, в отличие от просьб дать «духовные советы», откликался легко и с готовностью. В экстремальной ситуации с этой просьбой ему можно было звонить не только домой, но и на мобильный и, давясь слезами, сообщать, что сына по скорой увезли на операцию, что мама с инфарктом в реанимации или что–нибудь еще в этом роде. Нередко прихожане, не дерзая сами в неурочное время беспокоить Владыку, в подобных случаях прибегали к помощи его сотрудников. Иногда Владыка уточнял: «Мужа парализовало? У кого? <87> У Ольги Ивановны? Это такая маленькая, в голубом платочке ходит, да? Ну, будем молиться!» Если видел на дороге разбитую машину, всегда крестился и тихонько шептал слова молитвы. Внимательно следил за новостями, и если случалось какое–то бедствие, молился сам и прихожан в проповедях тоже призывал вставать на молитву.

Он умел жалеть тех, кто в жалости нуждался. Не только людей, но и животных. Запомнилось, как он рассказывал про рыжую собаку, жившую при Издательском отделе: «Была одна, потом ощенилась. Поставили ей будку — так она сама внутри, а эти собачата, им уже месяцев по пять — по восемь, так и спят прямо на снегу. Свернутся в клубки, носами внутрь. Жалко их до смерти!» Он где–то умудрялся подбирать бездомных кошек и при очередной поездке в монастырь отвозил их на попечение безропотной Тамары Михайловны, которая только вздыхала на очередное «прибавление семейства», разводила руками и говорила: «Ну что ж? Архиерей благословит — и слонов кормить будем…» Он даже завел для этих целей специальную клетку — «котовозку». Животные платили ему взаимностью. Рыжая собака, как нам рассказывали, знала все Владыкины машины и всегда встречала и провожала его. На нашей памяти, когда он выбрался–таки сам в читальный зал Архива Древних актов, чтобы ознакомиться с рукописями из монастырского собрания, три толстых архивных кота, оберегавшие манускрипты от мышей и потому свободно разгуливавшие по помещению, каким–то образом выделив его из числа прочих посетителей, все втроем взгромоздились к нему на колени. К слову, архивисты, прежде в изобилии слышавшие разные страшные истории про ужасного митрополита, поразились тогда, как просто и интеллигентно он держится.

(В прежние времена архив посещали некоторые сотрудники Издательского отдела и поэтому отзвуки отдельских бурь до него долетали).

В последние годы Владыкина экономка Зоя Андреевна уговорила его взять котенка домой. И завелась кошечка Маркиза, за развитием которой он с большим интересом наблюдал и даже снимал ее на видеокамеру. Рассказывал, как забавно она играет <88> брошенным ей лесным орешком. К сожалению, то ли кошка была не очень здоровая, то ли, как верный друг, она перетянула на себя часть недуга хозяина (так бывает), но Маркиза стала болеть и сама умерла незадолго до Владыкиной кончины. Это было под Успение, когда он последний раз ехал в монастырь. Перекрестил, говорят, агонизирующее животное, и уехал.

16.

В Брюсовском храме у Владыки был небольшой круг постоянных прихожанок, всегда посещавших его службы. Мы были частью и этого его окружения. О службах всех регулярно оповещала Мария Константиновна, верная хранительница его крохотного кабинета, который она почтительно называла «митрополичьими покоями», а все остальные — «кельей» или даже «каморкой». [12] «Каморка» была так же уютна, как все другие Владыкины помещения, но совершенно трогательно мала. Площадью не более 5–6 метров, она имела две двери и ни одного окна. Иногда Владыка принимал людей в ней, чаще выходил в крестильную комнату. Скольких он так принял, за 40 с лишним лет служения в храме — даже и сосчитать нельзя! Из всех его резиденций «каморка» была самой доступной. Подойти к нему мог любой — единственным условием было, чтобы Владыка не слишком спешил после службы. Нового человека, как правило, принимал со вниманием, потом, <89> если видел, что к нему идут просто «поболтать» о духовном, начинал общение строго дозировать и сводил к минимуму. «Брюсовских дам» Владыка держал в большой строгости, отчего некоторые сотрудники, для которых контакт с ним ограничивался работой, относились к ним с пренебрежением, из раздраженных реплик Владыки заключая, что он их едва терпит. Но это было не так.

Некоторые моменты его действительно раздражали, но все же, выходя во время службы на солею, он всегда едва заметно окидывал взглядом храм, проверяя, все ли постоянные лица на местах. Если кого–то он несколько раз подряд не видел на привычном месте, мог задать вопрос: «А где Нина Борисовна? (или Галина Николаевна, или Лидия Павловна)? Она здорова? Позвони, узнай!» Увидев пожилую московскую прихожанку на праздничной службе в селе Спас под Волоколамском, радостно приглашал ее на трапезу. Раза два в год — в том числе, обязательно, на «жен–мироносиц» — для брюсовских устраивалось чаепитие. Как–то раз за таким чаепитием он вдруг спросил: «А кто из вас помнит Симу курносенькую?» Оказалось, что «Сима курносенькая», давно успевшая вырасти в пожилую Серафиму Семеновну, присутствовала за столом. Владыка вспомнил события пятидесятилетней давности. «А мы иподьяконами в Елоховском соборе спорили про девчонок, чьи они чада, — весело продолжал он, — Про Симу говорили, что протопресвитерская. А она совсем ничья была». Действительно, многие из прихожанок, для которых высшей наградой было подойти к Владыке после службы и взять у него благословение, ходили к нему десятилетиями. И он, несомненно, ценил в них старых, испытанных друзей, по–своему любил всех, даже тех, кого «гонял».

Была у нас прихожанка, которую все звали Наташей. На нашей памяти ей было сорок с небольшим, но выглядела она намного моложе. Общительная, обаятельная, неутомимая, она порой досаждала Владыке своей неуемной активностью, и он неохотно шел на контакт, которого она всеми силами добивалась. Но когда обнаружилось, что она тяжело, неизлечимо больна, он стал уделять ей время. Пока она была еще на ногах, сам приглашал пожить в монастыре, когда слегла <90> окончательно, навещал ее в больнице, исповедовал и причащал. В связи с ее болезнью мы впервые услышали от него слова старца Севастиана Карагандинского: «Рак — это благословение Божие. Кто умирает от этой болезни, без мытарств попадает в рай». «Ну что ты так боишься? — утешал он Наташу. — Там же гораздо лучше, чем здесь». Когда она умерла, Владыка должен был лететь в очередную срочную командировку от Патриархии, но все же нашел время, чтобы заехать проститься. Считал своим долгом перед Наташиной памятью доработать и издать материалы по истории храма, которые она собирала, но обстоятельства воспрепятствовали завершению этого замысла.

Нельзя не отметить еще один, совершенно особый аспект взаимоотношений Владыки с «брюсовскими». В самые тяжелые периоды он очень много служил, — совершал Литургию в будни и на малые праздники, читал акафист Божией Матери «Взыскание погибших» не раз в месяц, а чуть ли не каждую неделю. Прихожане всегда стремились поддержать его молитвенно — как могли. Ходили к нему не только в свой храм — но всюду, где бы он ни служил. Когда он болел, когда у него реально были или только ожидались какие–то неприятности, «брюсовские» проявляли особое молитвенное усердие: подавали по мере сил и средств за него записочки в разные храмы и монастыри, особенно в те, которые были так или иначе связаны с его судьбой, заказывали молебны разным святым и чудотворным иконам, сами читали за него — канон за болящего, Псалтирь, Евангелие. На нашей памяти сначала координировала эти усилия (распределяла главы между читающими) неутомимая Наташа, потом — ее подруга Александра Васильевна или Нина Борисовна. Владыка иногда догадывался об этих усилиях, а иногда и достоверно знал — однажды, когда спросили его благословения читать за него Псалтирь, он сказал, что лучше — Евангелие. Был у него тайный знак для выражения особого поощрения, знак, унаследованный от о. Александра Воскресенского: незаметное пожатие руки при благословении.