Пленный рыцарь

Мы еще застали его многолетнюю помощницу, Татьяну Сергеевну, которая по возрасту годилась ему в матери, и, соответственно, относилась к нему как к сыну. Умерла она в <91> последний день 1994 года. Владыка тогда даже в храме сказал слово ее памяти, а близким говорил: «Ах, Татьяна Сергеевна, Татьяна Сергеевна!.. Мне ей замену не найти…» 31 декабря он всегда служил, — это были также именины о. Севастиана, — в совершенно безлюдной церкви, потому что об этой дате все регулярно забывали, а совпадение ее с Новым годом не способствовало приливу благочестия.

В храме до сих пор сохраняются остатки с каждым годом редеющей группы совсем стареньких прихожанок, для которых сам Владыка был «молодым человеком». Среди них — Елена Николаевна, дочь одного из прежних настоятелей, о. Николая Поспелова, служившего в храме с 1907 по 1940 год. Ей уже около ста лет, но она по–прежнему сохраняет ясный ум и духовную бодрость. Эти бабушки называли себя «могучей кучкой» и каждый год на именины и день рождения дарили Владыке неизменные кофе и конфеты, которые он почтительно принимал.

Жизнь Владыки сложилась так, что ему много пришлось общаться с женщинами. Он всю жизнь прожил в окружении сестер, еще в детстве, как рассказывали, предпочитал дружить с девочками. Умел ценить лучшие женские качества: верность, самоотверженность, тонкость чувств и особенно все, что связано с материнством, — но не выносил «бабьих» черт: «Женщины — это же ужас какой–то! Одной недоулыбался, другой переулыбался — разорвут!»

«Сердце мое расширилось, вам не тесно в нем», — сказал апостол Павел. Такое отношение и дóлжно предполагать в каждом священнослужителе. Но по немощи и несовершенству мало кто может это вместить, поэтому, конечно, затаенная ревность и зависть во Владыкином женском окружении имели место. «Женское коварство» он искоренял беспощадно, хотя, конечно, до конца извести едва ли мог. Но не упускал случая поставить на вид — иногда в чисто профилактических целях. Как–то собираемся мы ехать на кладбище на весеннюю уборку. Подходим к нему на Брюсовом, после службы. У одной из нас торчит из сумки большой веник — орудие производства. Владыка показывает на него: «Вот это я очень рад видеть! Ну и как, поедешь или полетишь?»

<92> Обилие женщин вокруг священнослужителей обычно вызывает ироническую усмешку, но мы можем сказать со всей ответственностью, что более строгого, трезвого и чистого отношения к женщинам, чем у Владыки, не встречали ни среди мирских, ни среди духовенства. Женщины для него были как большие дети — независимо от возраста. И хотя в нашем тексте число женских имен явно превышает количество мужских, объективно их было не так много. Толп почитательниц, какие ходят за иными молодыми священниками, у него не было. Лишь немногие выдерживали его стиль отношений. Не раз бывали случаи, что появлялась какая–нибудь новая восторженная особа, не пропускала ни одной службы, пела Владыке дифирамбы, а потом, после первого сеанса «воспитания» со страшной обидой отчаливала навеки. Иногда на что–то обижались, уходили и те, кто пробыл при нем много лет. Кто–то потом возвращался, кто–то — нет. Из «брюсовских» под конец осталось человек десять–пятнадцать. Некоторые на памяти друг друга менялись в лучшую сторону — становились мягче, терпеливее, сдержаннее. Но были и те, кто до конца стремился брать, а не давать — даже то немногое, что Владыка от них просил. Привязанность к нему предпочитали выражать в форме, наиболее удобной и приятной для себя, а не для него. Так, ему не нравилось, когда его провожают толпой, но, сколько он ни просил не делать этого, никто его не слушал.

Выводила его из себя и назойливая заботливость. Как на грех, у него была харизма пробуждать в женщинах именно это свойство. Некоторые особо стойкие экземпляры не переставали носить ему яблочки, петрушечку и диабетическое печенье даже после «вразумления» посохом. Впрочем, если он не усматривал в этом чувстве болезненности, то под настроение что–то мог и принять — чтобы не огорчать «дарительницу».

Ел он очень мало, из–за своего диабета питался в основном гречневой кашей. Всюду возил с собой небольшую коричневую «пищевую» сумку, в которой все емкости удивляли своими игрушечными размерами. Как большинство людей традиционного воспитания он не терпел, чтобы что–то портилось, пропадало. Однажды в шок привел одну из своих <93> помощниц тем, что отобрал у нее слегка «задохнувшуюся» от жары ржаную горбушку, которую та намеревалась выбросить, сказав, что самолично съест ее на ужин, потому что «выбрасывать хлеб — грех: у других и такого нет». Бывая на различных приемах, Владыка не хотел, чтобы для него создавались какие–то особые условия, дабы не выглядеть привередливым эгоистом. Он не переносил рыбу и икру (на уровне какой–то физиологической несовместимости), но никогда не высказывал недовольства, если его, по неведению, начинали ими угощать, старался перевести все в шутку. Далеко не все из тех, с кем ему приходилось контактировать, были сведущи в правилах постов и достаточно тактичны. Насчет случаев, когда приходится вынужденно нарушать пост, Владыка давал такой совет: «Положат тебе две котлеты, одну съешь, а вторую оставь, это и будет твой пост». Хотел, чтобы Церковь при первой встрече представала людям «доброй» — ставил любовь выше поста, и когда в монастырь приезжали чисто мирские люди, обычно благословлял кормить их монастырским творогом независимо от дня недели.

От этого впечатления об обители у всех посетителей были самые восторженные. Сам хозяин вынужденные нарушения устава возмещал дома, — со слов экономки Зои Андреевны выходило, что он лет пять вообще маковой росинки в рот не брал, что, конечно, не стопроцентно соответствовало истине. Но и мы порой видели, что «пищевая сумка» отправляется домой нетронутой.

Все его «гастрономические пристрастия» уходили корнями в детство и были, в подавляющем большинстве своем, очень простыми — «аристократической» была лишь любовь к хорошему кофе. Если Владыка заваривал его себе сам, кофейная жижа в турке напоминала средней густоты манную кашу. При этом здоровье не позволяло ему обходиться без молока — даже в пост. Это «качественное» отступление он компенсировал количественно. Иногда на такой чашечке кофе держался чуть не целый рабочий день. Любимым его «утешением» была репа, а из того, что готовится — крохотные жареные пирожки, которые когда–то делала его мама, Ольга Васильевна. По счастливому совпадению, точно такие же оказались фирменным семейным <94> блюдом одной из нас. «Я их могу съесть целую тарелку», — говорил Владыка задорно, но никогда не брал больше одного–двух. Как–то сказал прямо: «Вкуса я уже не чувствую». Было ясно, что для него важен вкус не столько пищи, сколько воспоминаний, — «мемориальные» приношения он всегда принимал с улыбкой, больше ценя выраженное ими внимание к своим рассказам, чем само угощение.

17.

Все, что было связано с его семьей, для него было свято. Запомнилась его фраза: «Мне у мамы на лице даже родинка была дорога». Мы застали только последнюю из его сестер, Ольгу Владимировну, которая на наших глазах из эффектной старой дамы со следами былой красоты превратилась в прекрасную старицу с просветленным ликом. Владыкины невзгоды всей тяжестью легли и на нее. Она умерла за три года до него, ровно в день памяти преподобного Иосифа Волоцкого (22 сентября), в чем явно был утешительный знак. В прощальном слове Владыка сказал, что она, исполнив все земные обязанности: жены, матери, специалиста (она была известным в своей среде архитектором–реставратором), закончила свой путь в чистой молитве. По нему было тогда видно, что у него как будто почву выбили из–под ног, хотя он, как всегда, ни словом не выдавал своих переживаний. В его арбатском рабочем кабинете прибавилось два изображения: на стене — большой портрет о. Севастиана, висевший прежде у Ольги Владимировны над изголовьем, а на столе небольшая фотография в рамке: трехлетняя Лёля на коленях у отца–священника.

Со старшего поколения любовь переходила на младшее. Взрослых племянниц Владыка ласково называл «девчонками». Внучатым племянницам позволял звать себя «дедушкой», а сам, в свою очередь, именовал их «внучками»; очень хотел, чтобы они сохраняли семейные традиции. Тем не менее говорил: «Когда я приношу домой четверговый огонь и привычно обвожу крест на дверном косяке, всякий раз думаю: после меня делать это будет некому».

<95> Особое впечатление производили семейные панихиды, которые он каждый год служил неукоснительно: вечером под 17 декабря, на великомученицу Варвару, — по отцу; и под 14 января, на память святителя Василия Великого и Обрезание — по матери. Особенно поразительна была панихида по отцу, притом, что тот скончался, когда Владыке было всего одиннадцать лет. Казалось, что шесть десятилетий, прошедшие после смерти о. Владимира, сжимаются в одно мгновение. На эти службы собирались Владыкины родственники и верные прихожане. Проходили панихиды при полупотушенном свете и зажженных свечах; Владыка со свечой в руке стоял впереди своего «малого стада», тихо и торжественно звучал его голос, и казалось, что Церковь видимая встречается с Церковью невидимой.