Пленный рыцарь

Владыка вообще хранил многие старомосковские церковные традиции, — это проявлялось и в мелочах. Никогда высоко не воздевал рук, крестился, почти не отставляя локтя, полагая персты не «на чрево», а «на вздох». Его дикирий и трикирий были с сомкнутыми концами, их сливающееся пламя вызывало в памяти слова: «Светове и свет и свята три и едино свято, поется Бог Троица». Клобуки и подсаккосники предпочитал не белые, а кремовые. По его словам, раньше считалось, что использовать чисто белый цвет «не смиренно»: только у Христа во время Преображения ризы сделались «белыми как свет, как на земле белильщик не может выбелить» — зачем же с Ним тягаться?

Его манера чтения была начисто лишена какой бы то ни было театральности. Он никогда не напрягал голос — мягкий баритон, но все же давал в нем зазвучать музыке. Его интонация, с одной стороны, никогда не была вычурной, с другой — не сбивалась в разговорность. Ощущалось только безупречное филологическое чутье: всегда соблюдалось смысловое деление, а тон лишь слегка повышался на значимых словах. Владыка очень ценил красоту церковнославянского языка, говорил, что это язык «не вербальный, а ментальный», т. е.

д. Иногда <13> прямо на службе доставал карандаш, и что–то отмечал в книге, по которой читал. Задумывался о переводе богослужения на русский язык, считая, что работать в этом направлении надо обязательно, но резких движений делать нельзя. Хотя сам для себя, конечно, не мыслил службы по–русски. Дома пробовал переводы на чтение, на мелодику, — которой придавал не меньшее значение, чем слову. Как–то одна из нас перевела с греческого в стихотворном размере оригинала молитву перед причастием преподобного Симеона Нового Богослова. Владыка читал, и ему очень понравилось: «Я читаю и так, и эдак. По–славянски привычно, так — нет, но — тоже хорошо!»

Любил повторять святоотеческую формулу: «Заключай ум в слова молитвы». Однажды в проповеди он сказал о том же своими словами, и понятнее: «Молитва — это когда слова церковной молитвы становятся твоими собственными». В его устах многие молитвы действительно звучали «от первого лица». Нам рассказывали, как однажды еще давно, когда Владыка вышел и прочитал первые слова канона Андрея Критского: «Откуду начну плакати окаянного моего жития деяний», — какая–то старушка, стоявшая рядом, вслух запричитала: «Ой, милый! Если уж у тебя житие окаянное, то нам–то что сказать?!»

Вспоминается 6–й псалом на Повечерии, который Владыка всегда сам читал после Великого канона: «Господи, да не яростию Твоею обличиши мене ниже гневом Твоим накажеши мене…» С особым подъемом тона и волнением в голосе звучали слова: «Помилуй мя, Господи, яко немощен есмь, исцели мя, Господи, яко смятошася кости моя. И душа моя смятеся зело, и ты Господи, доколе… — и потом: Отступите от мене вси делающие беззаконие, яко услыша Господь глас плача моего. Услыша Господь моление мое, Господь молитву мою прият…» Иногда — например, на Троицких коленопреклоненных молитвах, которые он очень любил, — чувствовалось, что у него перехватывает голос, но это бывало крайне редко. Всяческая слезливая сентиментальность была ему совершенно чужда.

Проповедь у него нередко звучала как исповедь, а евангельские события — как личные воспоминания. Его проповеди <14> всегда были обращены к конкретным людям, стоявшим перед ним в храме. Он говорил, что, выходя на амвон, смотрит на лица пришедших, и с ходу решает, что им надо сказать. Как правило, проповеди бывали очень кратки — редко больше десяти–пятнадцати минут. И произносил он их далеко не на каждой службе. Более–менее обязательно это бывало, как правило, всего один раз в месяц, — в последнее воскресенье, когда по вечерам читался акафист Божией Матери «Взыскание погибших». Последний год он почти совсем не проповедовал — вероятно, тем, кто его слушал, он уже сказал все, что хотел, а новых людей не прибавлялось.

С тех пор, как Владыка признал нас за сотрудников, и у нас появилась кое–какая техника, мы многое записывали. Но в воспроизведении его проповеди много теряют — как хрупкие растения, не выносящие пересадки. Может быть те отрывки, которые врезались в память, будучи записаны «не на скрижалях каменных, а на скрижалях сердца плотяных», как раз лучше передают дух сказанного, чем целый том отредактированных слов на праздники. Почему–то лучше всего помнятся проповеди десятилетней давности — самого тяжелого, кризисного периода.

Он всегда старался вжиться в евангельский текст, приблизить его к слушателям — совмещая высоту стиля со знанием реалий и свойственным ему неподражаемым юмором. Например, поясняя привычный образ Пастыря Доброго, который берет на плечи заблудшую овцу, как–то сказал: «А я однажды попробовал взять овцу на плечи. И, знаете, это нелегко: она тяжелая, блеет, брыкается!» Вспоминается один из любимых его евангельских сюжетов — о Закхее, который влез на дерево, чтобы увидеть Христа. «Представьте себе, — говорил Владыка, — что чиновник районного масштаба вместе с мальчишками лезет на дерево, — что должны о нем подумать окружающие? И, соответственно, какой переворот должен произойти в душе человека, если он решается на такой странный поступок». Или к чтению на богородичные праздники: «Восставши же Мариам, иде в горняя со тщанием во град Иудов…» — Владыка обратил внимание <15> на то, что путь от Назарета до «града Иудова» в окрестностях Иерусалима — это очень большое расстояние, почти через всю страну, в том числе по каменистой пустыне и по горным тропинкам, по которым не так легко идти. И какая же радость должна была переполнять Божию Матерь, воспринявшую благую весть от архангела Гавриила, если она, девочка лет пятнадцати, отважилась отправиться в этот путь одна — чтобы поделиться своей радостью с престарелой родственницей Елизаветой.

Хорошо запомнилась еще одна проповедь, — сказанная около десяти лет назад, на Пассии — на слова Спасителя: «Боже Мой, Боже Мой, вскую Мя еси оставил…» Владыка немного изменил эти слова: «С кем Ты Меня оставил?» — и стал говорить о тех, кто оставался с Иисусом Христом в последние — даже не дни, а часы Его земной жизни. Ученики покинули Его. Иуда предал. Петр — отрекся. Остался только «отрок» Иоанн Богослов, какие–то женщины, которые, может быть, не очень ясно понимали смысл учения, но следовали за Христом из чисто–женской преданности, и просто люди со стороны, как Симон Киринеянин, которому выпала честь помочь Спасителю нести крест. Тогда же он говорил, что Христос, идя на крестную смерть, знал, что мир в целом не станет лучше.

Владыка никогда не затрагивал в своих проповедях тему предательства Иуды («Об этой гадости даже говорить нечего!»), и лишь однажды изменил этому правилу, заговорив об Иуде — тоже в проповеди на Пассии. Верный своей привычке искать духовный смысл даже в мелких деталях, он отметил жест Иуды, по которому Иисус определяет предателя: «Омочивый со Мною в солило…» Тот, кто проявил непочтение к Учителю в мелочи — полез одновременно с Ним рукой в тарелку, не уступив Ему, явил, таким образом, свое сомнение не только в праве Учителя на первенство, но и вообще в Его правоте — а это и есть путь к предательству. Надо сказать, что Пассии Владыка считал неуставным богослужением и поэтому не любил. Последние годы не служил их совсем. Но в тот период они, очевидно, лучше всего соответствовали его душевному состоянию.

<16> Однажды, толкуя покаянные молитвы, он объяснил, что такое невольные грехи: это не те, справиться с которыми не хватило воли, а те, которые случаются, когда человек поставлен в безвыходные обстоятельства, и какой бы выбор он не сделал, грехом будет все. Говорил, что в таких грехах нужно каяться, не оправдывая себя внешними условиями. Парадоксально замечал, что может быть, в этом есть некий особый знак Божьего благоволения.

Вернувшись после очередной поездки в Италию, рассказывал о посещении темницы апостолов Петра и Павла, о том, что, именно находясь в этом глухом каменном мешке, апостол Павел говорил: «Когда я немощен — я силен». Вспоминается и еще одна, удивительная в своей афористической емкости, мысль, высказанная им в проповеди: «Терпение — это преодоление зла».