Пленный рыцарь

Помимо служб в Брюсовском храме и в монастыре он всегда посещал приходы своего Волоколамского благочиния — на престольные и храмовые праздники и на Светлой седмице. Называл это «ездить по деревням». «В деревнях» его принимали очень тепло и сердечно, с огромным уважением, но без той нервной суеты, которую нередко вызывает приезд высокого церковного начальства на провинциальном приходе. Трогательная любовь выражалась в том, что ему очень старались угодить, исходя не из стандартного шаблона, а из чуткого отношения к его вкусам и привычкам. Например, в селе Спас матушка Сергия всегда готовила к престольному празднику его любимый клюквенный квас.

Титул митрополита Волоколамского и Юрьевского для Владыки не был простой формальностью, необходимой принадлежностью викарного архиерея. Он пробыл на одной кафедре все 40 лет своего архиерейского служения — редкий случай в наши дни. Ощущал весь этот край как вверенный себе. Прекрасно знал его историю — от глубокой древности до наших дней, отмечал все его знаменательные даты, свято чтил его воинскую славу.

С момента передачи Церкви Иосифо–Волоцкого монастыря, Владыка возобновил одну из давних традиций Волоколамского <17> края: празднование памяти чудесного избавления города от чумы по молитвам преподобному Иосифу и святителю Николаю в 1771 г. Древняя, из темного дерева икона–статуя святителя Николая когда–то хранилась в Волоколамском кремле, и крестный ход ежегодно устраивался от Волоколамска до монастыря в 6–е воскресенье по Пасхе (сразу после Вознесения). Потом, после революции образ святителя Николая нашел пристанище во Введенском храме села Спирова. В последние 15 лет по благословению Владыки совершался крестный ход из Спирова в монастырь. На праздник собиралось множество людей, приезжали и наши прихожане. Хотя по уставу пение стихир Пасхи к этому моменту уже прекращалось, Владыка сделал для этого праздника исключение и благословил, чтобы их пели и службу совершали в красном облачении.

В его манере служить внутреннее всегда доминировало над внешним. Он крайне редко служил «со встречей и с облачением» — на Брюсовом это происходило обычно раза два в год на Светлой седмице и на престольный праздник. Но даже в этих случаях архиерейская помпезность уступала место монашеской строгости: он не любил, чтобы его поддерживали под руки, а во время облачения старался по возможности все поправлять и затягивать на себе сам, избегая чьих бы то ни было прикосновений.

Рядовые службы в монастыре он, по образу архиереев древних времен, служил в фелони с омофором и при облачении мог обходиться практически без посторонней помощи. Там у него даже богослужебная полосатая мантия была укорочена вровень с рясой, чтобы не нужно было ее за ним носить. Владыкины службы в монастыре — это вообще предмет особого повествования. Служил он там предельно просто, совсем по–монашески. Никогда не пропускал утром Братский молебен, после которого благословлял у мощей Преподобного Иосифа всех насельников и богомольцев, затем уходил в алтарь готовиться к Литургии. (Сам обычно Литургию называл по старинке Обедней). На Литургии, как правило, причащал сам, — что на Брюсовом делал крайне редко. На субботней <18> всенощной иногда стоял на клиросе в подряснике, сам пел и читал, мог даже подать разножку с книгой чтецу или служащему священнику. Однажды после освящения пшеницы, вина и елея, то ли хор замешкался, то ли это было решено заранее — он, следуя древнему обычаю, сам прочитал «Ныне отпущаеши». Его простое чтение произвело куда большее впечатление, чем «концерты», устраиваемые на этой молитве иными столичными хорами.

На большие праздники, обычно начиная с Пасхи и нередко до «поздней» октябрьской памяти преподобного Иосифа службы проходили в холодном верхнем Успенском соборе и отличались большой торжественностью. Мы еще застали ту пору, когда на эти службы съезжалось все волоколамское и «издательское» духовенство, а петь приезжали семинаристы. Потом это многолюдство резко иссякло.

Если Владыка сослужил с кем–то из архиереев в качестве старшего, он старался быть незаметным, раздавал другим все возгласы, какие только возможно раздать. На кафедре, где с ним стояло несколько архиереев, внимательный взгляд наблюдал тайное соревнование в благородстве, постепенно смещавшее весь ряд к заднему краю архиерейского амвона: по идее Владыка должен был стоять немного впереди, но он всегда старался встать вровень с остальными, младшие архиереи отступали на полшага назад, а он вновь выравнивался с ними. Если кафедра была ступенчатая, он никогда не вставал на верхнюю ступень один, — чтобы не возвышаться над прочими.

На Брюсовом кафедра была очень скромная, низенькая, обитая старым, вытертым ковром. Когда ее устанавливали посреди храма, всегда проверяли, не шатается ли, и для устойчивости с боков подкладывали чурочки. Нередко во время службы, увидев поблизости от себя какого–нибудь малыша двух–трех лет, Владыка позволял ему сесть на кафедру сбоку. Иногда их сидело двое или трое — в ряд. Владыка очень радовался, видя в храме детей, но к тому, чтобы маленькие ребятишки прислуживали в алтаре, относился без особого умиления — считал, что, увидев слишком рано «изнаночную» сторону службы, дети могут потерять благоговение.

<19> Трепетно относясь к эстетике храма и богослужения, Владыка никогда не делал из этого культа, — любил, например, бесхитростное пение простых деревенских бабушек. Очень хотел, чтобы и брюсовские прихожане, расходясь от креста, пели, чтобы учили наизусть богородичные тропари, но, к сожалению, на центральном московском приходе это получалось не так легко, как в деревне. Однажды Владыка даже пригрозил, что уйдет и не будет давать крест, если прихожане не начнут петь. Все молчали, не решаясь проявить инициативу, в воздухе сгустилось напряжение, и тогда одна весьма представительная дама вдруг решительно запела на весь храм «Царице моя преблагая», — за что получила в награду большую архиерейскую просфору. К сожалению, кроме этой молитвы, основная масса ничего не знала. Владыку это огорчало: он вспоминал, что в довоенные и послевоенные годы народ мог петь часами, ни разу не повторяясь.

На богослужении он спокойно мог обходиться без помощников, но не терпел никакой небрежности, недобросовестности, «халтуры». Его очень огорчало невнятное или слишком поспешное чтение и пение, нежелание вникать в текст и смысл происходящего. Как–то раз он с горькой иронией заметил: «Хоть бы паузы делали там, где знаки препинания, а не когда дыхание кончилось». Во время службы он обычно не делал сослужащим замечаний, заметных прихожанам, но однажды резко обратился к «левому» хору, за темпом которого не мог угнаться певший акафист народ: «Если вы опаздываете на электричку, я не задерживаю, можете уходить!»

К сожалению, в последнее время нередок был диалог:

— Владыка, вечером сегодня служите?

— Читают невнятно, поют плохо — лучше сам дома вычитаю.

Это, конечно же, ни в коей мере не относилось к любимому Владыкой хору Ариадны Рыбаковой, ценил он и молоденькую регентшу левого клироса Машу. Но в малые праздники они пели редко, а Владыка довольно часто служил и среди недели — на свои памятные даты, которых было немало.

При всей своей тяге к уставности, Владыка всегда отдавал предпочтение любви перед строгостью. Был очень снисходителен <20> к людям, пришедшим в церковь явно со стороны. Бывало, в храм заходили девицы с Тверской, «профессиональная принадлежность» которых не вызывала сомнений — не было случая, чтобы он кого–то из них оговорил, отругал за неподобающий внешний вид.

Однажды Великим постом, за столом в трапезной на Брюсовом уборщицы, свечницы и просфорницы обсуждали (довольно громко и оживленно) вопрос, можно ли постом есть белый хлеб. Шедший мимо Владыка уловил суть разговора, и, поравнявшись с дверью трапезной, сказал: «Хлеб можете есть, какой хотите, только людей не ешьте!»

Не допуская излишней поспешности, Владыка служил, тем не менее, очень динамично, никогда не затягивал службу, — хотя с ним и долгие службы пролетали незаметно. Иногда даже от людей не очень церковных приходилось слышать: «Как, неужели три часа прошло? Мне казалось — минут сорок». Иногда Владыка сам задавал темп богослужебного чтения. Так обычно бывало на Повечерии на первой седмице Великого поста. После канона он вычитывал псалмы до первой «Славы» — это был как раз тот ритм, который позволял внимательно следить за текстом, но в то же время достаточно энергичный, чтобы не расслабляться. На «Двенадцати Евангелиях» он сам вычитывал все антифоны после своего евангельского чтения.