ПЛОТИН

И вот они осуждены отсутствием слов о добродетели на прекращение каких бы то ни было мыслей о ней. Ведь из их учения непонятно, ни что она есть, ни какая, ни сколько имеет видимых проявлений. У них нет ни слова для тех прекрасных ее образов, которые пришли к нам в словах древних. Они молчат о том, как она сохраняется и как может быть приобретена. Ибо мало сказать «воззри на Бога» без объяснения, что делать сначала и как достигнуть этого созерцания. Что мешает кому-нибудь утверждать, что он может взирать на Бога, не оставляя удовольствий, или вспоминать имя Божие, оставаясь гневливым, отданным всем страстям, отнюдь не пытающимся освободиться от них. Добродетель, восходящая к цели, делает Бога явленным, без истинной же добродетели «Бог» на устах только слово.

16. Опять же не возникает блага из презрения к космосу, к богам, которые в нем, и к иному прекрасному. Ибо каждый дурной человек, пожалуй, с презрения к богам начинает, и если в других отношениях сначала не был испорчен, то потом в силу этого презрения всецело становится злодеем. Презирая богов космоса, они отрицаются и богов умопостигаемых, делая воздаваемые им почести лишенными сочувствия и смысла. Ведь если любит кто, то и все родственники любимого ему желанны, и дети его. Душа же - дитя того Отца, а души богов разумны и благи, они приближены к высшему много больше наших душ. Как этот космос мог бы быть абсолютно отделен от того? Как могли бы боги быть вне его? Однако об этом было сказано раньше; сейчас нам важно показать, что презирающие родных обладают умопостигаемым знанием только на словах. Что же, провидение не проникло к этому миру? Что за благочестие заставило его избегать земных дел? Они говорят, однако, что провидение промышляет о них. Где же их последовательность? Одно из двух: либо промышление о них есть, поскольку они там, либо поскольку они здесь. Если промыслом назначен им удел в том мире, как они попали в этот? Если же промысел о них есть, поскольку они в этом мире, а сам этот мир столь ужасен и бессмыслен, как они говорят, то почему еще не восхищены? Как в этом случае можно отрицать присутствие промысла здесь?

Как, не присутствуя здесь, он узнает, что они вообще есть здесь? Как узнает, что сущие здесь не отпали от него и не стали дурными? Если же знает, что они не дурные, то знает и вообще становящихся, чтобы различать одних от других. А значит, во всем будет присутствовать, будет в этом космосе каким бы то ни было образом, так что участием его существует этот космос. Если же его нет в космосе, тогда его нет и в вас, и вам нечего сказать о нем и о том, что после него. Если же провидение вам что-то дает здесь - а вы ведь желаете этого - то теми, кем этот космос есть, он не был и не будет оставлен. Однако много лучше провидение, заботящееся о целом, чем заботящееся о частях, а потому участие Души в этом космосе наиболее совершенно. Это явлено самим бытием и мудростью бытия. Ибо кто из этих зазнавшихся безумцев так совершенен и мудр, как вселенная? Сравнивать смешно и безобразно. Занявшийся такими сравнениями мог бы заслужить обвинение в безбожии, если бы не хотел приблизиться к истине. Тот, кто не видит этого, слеп во всем, лишен чувств и ума и столь далек от познания умопостигаемого космоса, что даже этот космос не видит. Как бы мог музыкант, постигший гармонию разумом, не воспринять ее в голосах звучащих? Или как человек, опытный в геометрии и арифметике, мог бы, постигши устроение симметрии и соответствий, глазами не воспринять их?

Уже воспринимая живопись, мы видим ее не только глазами и в ней не только искусность, но восходим от первого восприятия чувством к созерцанию уже умного содержания. Оно волнует и приводит в воспоминание истины. Из таких переживаний исходят Эроты. Но постигший красоту изображения уже вспомнил ту красоту и к ней он возносится. Неспособный же к таким уразумениям, в ком ничто не вызывает таких движений, даже видя всецелую красоту чувственного, всецелую симметрию и величие космического благочиния, и образы, явленные в звездах, и далее сущности уже не космические <...> благоговение к которым возникает из созерцания этих их образов, - неспособен ни к постижению этих, ни к созерцанию тех.

17. Если же свою ненависть к природе тел они усвоили, слушая Платона, часто порицавшего тело как оковы души и вообще называвшего телесное чем-то худшим, то должно им, кроме этого, удалив мыслью телесное, видеть и все остальное, умопостигаемый мир, охватывающий космос образом, души в его чинах, дарящее величие бестелесных, умопостигаемое, исходящее в чувственную различенность, так что великая мощь становления безмерностью парадигмы в единой силе удержана. Ибо величие умопостигаемого дано здесь в возможности, то есть в объеме. И если желают они помыслить этот космос в движении, то - от Господа сил происшедшим, началом, серединой и концом своего круговращения имеющим Бога. Если же помыслят его покоящимся и пребывающим самостоятельно, все равно предстанет в мысли Душа - всего устроительница. Теперь должно помыслить и тело не как что-то, Душе внешнее, что она претерпевает, но как то, что она дает иному. По пословице «зависть не принята у богов», Душа дает всякой вещи столько, сколько она может вместить. Таким образом, в своих рассуждениях о космосе они дадут Душе всего столько сил, сколько необходимо, во-первых, чтобы сотворить телесную природу как таковую, пока еще лишенную красоты, во-вторых, чтобы возвести ее к смешению с прекрасным, в-третьих, чтобы двигать души - существа божественные.

Если же им не очевидно это движение иного к прекрасному, если не различают они уродство и красоту в телах, то не могут различить также красоту и уродство в занятиях; не видят красоты наук, потому что для них нет ее ни в созерцании, ни в Боге. Ибо мир произошел из Первых, и если ее нет здесь, ее нет и там; если же она есть в Боге, то после него есть и в вещах. Но поскольку они говорят о презрении к красоте, хорошо бы им осуществить это презрение в отношении мальчиков и женщин, чтобы не пребывать в невоздержности. Хотя, конечно, если бы они презирали пороки, не могли бы прославиться. Ведь именно ради славы презирают они почитавшееся прекрасным. Далее, не одна и та же красота в части и в целом, во многих и во Всем. Но уже даже в чувственном и частичном есть красота демонов, так что изумление рождает веру в то, что она оттуда, и мы беспомощны выразить, какова эта красота. Скажем только, что она отнюдь не удерживает нас на прекрасных предметах, но от них к Тем восходим, не воздавая поношения этим. Если прекрасно внутреннее, то и все остальное согласуется с ним, если же внутреннее ничтожно, то и наилучшая внешность испорчена. Никогда ничто внешне прекрасное не бывает сущностно прекрасным и при этом подлым внутри, ибо все внешнее осуществляется внутренним. Приводят в пример людей красивых и подлых, но их красота поверхностная и лживая.

Если же кто-то скажет, что видел именно сущностно красивых людей и при этом ничтожных внутренне, то я думаю, что такой человек не знает, что такое сущностная красота (если только низость этих людей не была только что приобретенной, а они сами - натурами прекрасными по существу, много ведь здесь есть препятствий в движении к совершенству). Однако что мешает Всему быть внутренне прекрасным? Тем, чья природа от начала не соответствует совершенству, пожалуй, не прийти к нему, развиваясь, так что и в совершенную испорченность они могут ниспасть. Но Всё никогда не знало детской незрелости, не знало ни развития, ни прибавления, свойственного телам. И если мысль о таком развитии доставляет кому-нибудь радость, то как оно могло бы быть злом?

18. Вероятно, они скажут, что их учение наставляет бежать тела, учит ненависти к нему, наше же связывает с ним душу. Это подобно тому, как если бы два человека жили в одном прекрасном доме, и один порицал его устройство и его строителей, не покидая дома однако; другой же был далек от брани, но создателей превосходное искусство славил, ожидая, однако, времени, когда сможет из него удалиться, не испытывая в нем большой нужды. Первый же, считая себя мудрейшим и уже готовым к исходу только потому, что научился повторять слова об истинных жилищах и о бездушности камней и бревен, составляющих эти стены, так и не понял, что отличается от второго только неспособностью выносить необходимость. <...> даже если не способен смириться, любя в тишине красоту этих камней. Он не понял, что нам должно пребывать в домах тел, приготовленных нам Душой - благой сестрой нашей, ее великой мощью беструдного творчества. Может быть, они находят достойным приветствовать как братьев только ничтожнейших? Солнце же, богов небесных и душу космоса считают недостойными и отрекаются от них устами безумными? Действительно, связать себя таким родством подлецам невозможно, но только благим и уже переставшим существовать как тело, уже ставшим душою в теле, пребывающим в нем подобно Душе всего, пребывающей в телесном целом космоса.

Такой способ пребывания в теле подразумевает отсутствие суетности и шумливости, неповиновение внешнему, воздержание от удовольствий и зрелищ, если жестокость волнует. Горняя Душа не терпит насилия, ибо все, что может его причинить, ниже ее. Мы же, сущие здесь, добродетельно эти натиски отражаем - и сначала они слабеют от величия понимания, потом и вовсе исчезают под воздействием восставших душевных сил. Подходя близко к этой исцеленности, мы воспроизводим в себе всеобщую Душу и душу звезды. Когда же совсем становимся подобными им, устремляемся, пожалуй, к тому, к чему и они стремятся. Они погружены в Божество, и мы там настолько, насколько прекрасны. Они - в силу созидающего их начала, мы - благодаря природному устроению и занятиям. Если какие пророки скажут, что только им доступно созерцание, то от этого больше созерцать не станут; как и от утверждения, что они, умерев, имеют свободу выйти отсюда вовне, а звезды, обреченные вечно украшать небеса, - нет. Эти слова основаны на незнании того, что такое «вовне», а также того способа, которым Душа заботится о неодушевленном.

Итак, возможно и не любить тело, и стать чистым, и презирать смерть, и познавать лучшее, и самому стремиться к горнему, и других способных к нему направлять, не понося стремящихся к тому же, не считая их не стремящимися, и при этом не пребывать в заблуждении, основанном на свидетельстве чувств, будто звезды лишены движения жизни; а, значит, и не отвергать созерцания природы звезд, возникающего из постижения их душ по их явленности.