Страница 82 из 143
§ 3. И еще, если душа — тело, то она имеет и качества, доступные чувствам, и питается; но она не питается, а если и питается, то питается не телесно, как тело, а бестелесно, ибо питается словом. Поэтому она не имеет и качеств, которые воспринимаются чувствами… 1a–1b [557].
Еще, душа, если питается, то питается невещественным, ибо ее питают науки; но никакое тело не питается невещественным, — следовательно, душа не есть тело.
Эти явные извлечения, как думает Jul. Lebréton, сделанные из Немезия, привлекают внимание и к другим сближениям. В длинном рассуждении против Аристотеля Немезий утверждает, что душа — сущность; это он говорит, показывая, что душа восприимчива к противоположным качествам — к пороку, добродетели и проч. [558]; тот же самый аргумент воспроизводится и в трактате „О душе“(гл. 3) для доказательства той же мысли. Тотчас после этого Немезий доказывает, что тело не есть принцип своего собственного движения, но что оно движется душою, — подобную аргументацию мы опять находим в предшествующей главе трактата „О душе“. При этом Jul. Lebreton замечает, что форма аргументации в трактате „О душе“отличается от аргументации у Немезия.
Далее, Jul. Lebréton обращает внимание на следующее. IV глава трактата „О душе“открывается кратким рассуждением о соединении души и тела. Это единственный параграф из всей главы, который целиком встречается во всех манускриптах; но он явно зависит от 3–ей гл. Немезия. Трактуя соединение души и тела, Немезий, раскрывши другие опыты изъяснения, выдвигает еще два: душа и тело не положены друг подле друга, как камни, ни смешаны, как вино с водой; при этом он отсылает к разъяснениям, данным в предшествующей главе: „по–видимому, необходимо допустить, что душа и тело или соединены между собою так, что взаимно оба изменены и повреждены, подобно стихиям, или не соединены таким образом, вследствие указанной сейчас несообразности, а приложены друг к другу, как танцующие на сцене, или как камешек к камешку, или, наконец, смешаны, как смешиваются вино и вода. Но что душа не может быть приложена к телу, это доказано в главе „О душе“: ведь тогда только одна ближайшая к душе часть тела была бы одушевлена, а часть, не соприкасающаяся с ней, не была бы одушевлена“ [559]. В трактате „О душе“также раскрыты эти мысли: „если душа положена подле тела, как камень возле камня, то душа будет телом, но тело не будет одушевлено всецело, потому что душа будет лежать только возле одной части тела.
Если же она смешана или слита с телом, то душа была бы многочастной, а не простой, и лишилась бы свойственного душе понятия“. Не более оригинально, — говорит Jul. Lebréton, — и следующее разъяснение: „многочастное, может быть разделено и разрушено; а то, что может быть разрушено, сложно; то, что сложно, имеет троякое измерение, а что имеет троякое измерение, то есть тело. Тело же, будучи приложено к телу, увеличивает объем; но душа, находясь в теле, не увеличивает объема, но скорее оживотворяет, — следовательно, душа не будет телом, но бестелесна“. В этом доказательстве, немного несвязном, по мнению Jul. Lebréton’a, можно признать влияние двух различных аргументов, одного — Немезия, разъясняющего [560], как душа не имеет трех измерений, хотя находится в теле с тремя измерениями, другого, который находится в VI гл. трактата „О душе“, утверждающего, что все, что разрушается, сложно [561].
Ho есть, по мнению Jul. Lebréton’a, в этом трактате, по крайней мере, одна глава, которая ничем не обязана Немезию; это — шестая глава, раскрывающая вопрос о бессмертии души. Автор утверждает свой тезис тремя платоновскими аргументами: душа бессмертна, потому что она проста, потому что она — принцип своего движения и потому что она не разрушается своим злом, которое есть порок. Немезий, напротив, отказывается приводить доказательства из Платона [562]: он находит их грубыми, трудными для понимания, едва доступными и посвященным; он думает, что христиане должны довольствоваться авторитетом Писания, а язычники, аргументами отрицательными, которые он дал дальше. Сверх того, необходимо заметить, что 6–ая глава выделяется между всеми другими по своей форме изложения. Она — единственная, где автор сам выступает на сцену и, по–видимому, обращается к совершенно определенному адресату: „Ακολουθεΐν, οίμαι, δείν τω άπλω τό άθάνατον καί οπως ακουσον“. Из этой именно главы извлечено место, цитованное в двух сирийских списках VIII века, под именем св. Григория Чудотворца. Все эти признаки, по мнению Jul. Lebréton'a, делают довольно вероятным усвоение этой 6–й главы св. Григорию; тоже самое заключение можно сделать для 5–й гл., которая тесно связана с 6–ою: к этой главе принадлежит фрагмент, цитованный Николаем Мефонским под именем Григория Чудотворца.
Должно ли присоединить сюда и 7–ю главу, где доказывается, что душа разумна, — Jul. Lebréton не находит никаких указаний, чтобы разрешить этот вопрос.
Что касается остального трактата, то, как надеется Jul. Lebréton, сделанный им анализ достаточно утвердил, что он — только компиляция; дата его композиции определяется с одной стороны, извлечениями, сделанными у Немезия; с другой, датой наиболее древнего манускрипта: он составлен между V и VII веками. Неизвестный автор использовал произведение Немезия „О природе человека“и, может быть, также фрагмент св. Григория Чудотворца. — Таков вывод Jul. Lebreton’a [563].
Обращаясь к оценке выводов Jul. Lebreton’a, считаем необходимым предварительно решить вопрос, на котором останавливался уже и названный исследователь: нет ли оснований утверждать принадлежность трактата св. Максиму Исповеднику? Часть рукописей усвояет его этому церковному писателю, — рукописное предание почти на половину говорит за него. Здесь не имеет существенного значения, что имя св. Максима не встречается ни в одном манускрипте раньше XIII века, особенно если этими рукописями представлена иная редакция трактата. Кроме того, усвоение его св. Максиму казалось бы вероятным и на основании наблюдений над стилем, идеями, характером композиции в подлинных творениях св. Максима: он не отличался оригинальностью; в начале своих творений он объявляет, что он желает быть только компилятором [564]; в частности он использовал Немезия [565]; он воспроизводит почти текстуально два доказательства из трактата „О душе“по вопросу о бессмертии души [566]. Его два послания (6–е и 7–е), [567] в особенности 6–е, сильно напоминают рассматриваемый трактат и по форме и по стилю.
Однако всем этим доводам можно противопоставить тот факт, что уже в VII веке трактат „О душе“был переведен на сирийский язык под анонимным заглавием: „мнения философов о душе“. Едва ли вероятно, чтобы это могло случиться, если бы трактат был написан св. Максимом. Еще более невероятным делает это мнение то обстоятельство, что этот перевод уже в рукописи VII века имеет многочисленные и значительные глоссы в гл. IV, 1, VI, 3 и VII, 2 [568]. Следовательно, автором трактата „О душе“не мог быть св. Максим Исповедник.
Перейдем теперь к анализу высказанных Jul. Lebréton’oм суждений относительно происхождения трактата „О душе“. Как мы видели, этот исследователь утверждает, что трактат „О душе“в той форме, в какой он усваивается св. Григорию Чудотворцу, не может принадлежать ему, потому что он составлен неизвестным компилятором только между V и VII вв.; основанием для такого датирования служит зависимость его от Немезия. Компилятор для своего краткого руководства воспользовался произведением Немезия „О природе человека“, и, может быть, также фрагментом произведения св. Григория Чудотворца, которому, может быть, принадлежат 5 и 6 главы нынешнего трактата, — относительно 7–й главы автор не может высказаться определенно. Таким образом, необходимо прежде всего остановиться на вопросе о зависимости трактата „О душе“от Немезия, — можно ли признать ее бесспорною?
Jul. Lebreton зависимость трактата „О душе“от Немезия просто утверждает, но не доказывает ее, и сделать это для него было бы весьма трудно прежде всего потому, что „Немезий не был самостоятельным и глубоким мыслителем: его научные идеи не оригинальны и почти всецело имеют свой первоисточник в эллинистической литературе и древней философии“; самое изложение у него компилятивно; он — типичный эклектик–систематизатор и довольно талантливый популяризатор античной науки [569]. При таком характере литературной деятельности Немезия невозможно утверждать зависимости именно от него, когда он сам может быть возведен к древнейшим источникам. И эти источники могли быть общими для Немезия и Григория Неокесарийского. Это априорное соображение находит фактическое подтверждение именно в том аргументе, который представляется Jul. Lebréton’y, по–видимому, самым убедительным, именно в сопоставляемых им местах из трактата „О душе“и из Немезия Из трактата „О душе“, как указано было, взяты второй и третий параграфы четвертой главы, а из Немезия — отрывки второй главы его произведения „О природе Человека“. Jul. Lebréton находит в первом очевидное извлечение из второго.