Страница 81 из 81
850
Этот Максим, осмеиваемый в ямбах Григория, поначалу был принят самим Григорием как христианский подвижник, а затем перипетии привели к его незаконному рукоположению в епископа Константинопольского. Правда, когда он явился в Рим, папа Дамас был шокирован его киническим видом и спросил: «да христианин ли он?» См. Болотов В. В. Лекции по истории древней церкви. IV. История церкви в период вселенских соборов. III. История богословской мысли. Пг., 1918. С. 107.
851
Misopogon 3 // Поздняя греческая проза. С. 653.
852
О «зрелищном» и «театральном» в феномене юродства см. замечания А. М. Панченко в кн.: Лихачев Д.С., Панченко A.M. «Смеховой мир» Древней Руси. Л., 1976.
853
О Гелиосе — Dionysiaca X, 141; о Фаетоне — там же, XXXVII, XXVIII, 310.
854
Paraphrasis S. Evangelii secundum Ioannem X, 131–132.
855
Термин «спиритуализм» в качестве характеристики византийского эстетического идеала давно вошел в оборот (ср., например: Лазарев В.Н. История византийской живописи. Т. 1. М., 1947, passim). Ввиду той стороны дела, которая рассматривается в конце главы«», термин этот вызывает известные сомнения (платонизм гораздо «спиритуалистичнее» христианства). Но привычное словоупотребление для всех понятно, а потому практически удобно.
856
EpomKoi; f) rcepi к&ХАоах; РасчАлкоп (Oratio XIII).
857
Более того, к обоим императорам неоднократно применяется словечко jtou8iKU, прямо заимствованное из одиозного лексикона однополой любви. Это вовсе не значит, будто Грациану и Валенту нравились сомнительные образы; это значит, что им нравились классицистические образы. Вернее сказать, стоявшая за ними государственность требовала таких образов.
858
Oratio XIII. Р. 180 а 257 Schenkl-Downey.
859
Oratio I. P. 17 b 24 Schenkl-Downey.
860
Oratio IV. P. 51 с 74 Schenkl-Downey.
861
Конечно, более поздние авторы не позволяли себе тех крайностей, которые позволял себе язычник Фемистий; однако топика эротической красивости остается в арсенале византийской официозной пропаганды. К императору обращались с возгласом: «Вожделение всей вселенной!» (Constantini Porphyrogenetis De cerimoniis I, 71,78). Вполне всерьез восхваляя дуку Фессалоники Михаила Палеолога (XII в.), автор «Тимариона» говорит, что властного игемона «сопровождали и опережали эроты, музы и хариты», что выражение его очей являло «прелесть Афродиты» (пер. С. В. Поляковой и И. В. Феленковской // ВВ 6, 1953. С. 368–369). Вероятно, в дружескую эпистолографию и в религиозную литературу подобные мотивы проникают именно из сферы официозного энкомия. Во всяком случае, едва ли стоит объяснять их «подавленной сексуальностью» и описывать как «раскованность терминологии» и «смелость метафор» [Каждан А.П. Византийская культура. (X–XII вв.). М., 1968. С. 164; ср. отголоски этого мнения в содержательной работе: Любарский Я.Н. Внешний облик героев Михаила Пселла. (к пониманию художественных возможностей византийской историографии) // Византийская литература. М., 1974. С. 258].
Похоже на то, что это не раскованность и не смелость, а очень рассудочная и церемонная литературная условность, характеризующая не столько психологию людей, сколько, так сказать, «психологию» энкомиастического жанра (и лишь сугубо косвенно, через своевольную «вещность» жанра — самих людей). Это не нарушение приличий, а само приличие, воспринимавшееся к тому же как античное приличие. Когда текст Михаила Пселла, рассматриваемый в упомянутой статье Я.Н. Любарского, детально восхваляет сосцы или бедра умершей дочери Пселла, византийскому автору не приходит в голову, что так не полагается говорить о дочери или о покойнице, ибо он слишком твердо помнит, что так полагается говорить в энкомиастической экфразе. Жанр важнее предмета.
862
Нам приходилось говорить о предвосхищении византийского синтеза на периферии грекоязычной литературы эллинистической и римской эпох в связи с позднеиудейскими текстами, написанными по-гречески, в сборниках: «Типология и взаимосвязи литератур древнего мира». М., 1971. С. 233–251; «Типология и взаимосвязи средневековых литератур Востока и Запада». М., 1974. С. 185–190. Вообще говоря, жаль, что эта литературная периферия, не породившая шедевров, но отработавшая в апокрифах и прочей словесности того же рода на редкость долговечные модели для будущих веков, до сих пор остается малоизученной «ничейной землей» между владениями историков литературы и историков религии, ориенталистов и эллинистов. Лучше всего исследована история сюжетных схем, куда хуже — принципы отношения к слову и построения образа. Здесь почти всю работу приходится начинать с начала.
863
Ср. Mathew G. Byzantine Aesthetics. London, 1963. P. 56–58.
864
«Образ царя царей, окруженного своими вельможами, послужил византийским художникам образцом для изображения торжествующего Христа, который восседает на престоле посреди небесных иерархий» (Ghirshman R. Iran. Partner und Sasaniden. Munchen, 1962.S. 395). Ср. также многочисленные работы Стриговского, с особенной энергией настаивавшего на восточном генезисе языка форм византийского искусства, например: Strzygowski J. Die Schicksale des Hellenismus in der bildenden Kunst. Leipzig, 1905.
865
В предисловии к кн.: Hutter J. Fruhchristliche Kunst. Byzantinische Kunst («Belser Stilgeschichte» IV). Stuttgart, 1968. S. 5.