Страница 125 из 149
Вообрази же, какъ я удивился, когда проснулся, и увидѣлъ, что и это былъ сонъ. — Это родъ соннаго сумасшествія, une idée fixe, qui est devenue un rêѵе permanent. Mais pourquoi fallait-il que cette idée fixe soit la séparation, et non le revoir? — Хоть ты попробуй наслать мнѣ сонъ со свиданьемъ. Надумай его. Хоть одинъ, а я уцѣплюсь за него всею силою воображенья, и разведу изъ него цѣлую гряду такихъ сновъ. Это будетъ сѣмечко отъ цвѣтка: Иванъ и Марья, которое я посажу къ себѣ глубоко въ мысли, и стану за нимъ ходить, и буду его грѣть и лелѣять, покуда оно пустить корни такъ далеко, чтобы никакая буря его не вырвала, никакой репейникъ не задавилъ. — Не смѣйся надъ этимъ. Сны для меня не бездѣлица. Лучшая жизнь моя была во снѣ. Не смѣйся же, когда я такъ много говорю объ нихъ. Они вздоръ, но этотъ вздоръ доходитъ до сердца. Къ тому же съ кѣмъ лучше тебя могу я раздѣлить его? — Между тѣмъ, чтобъ ты знала, какъ наслать сонъ, надобно чтобы я научилъ тебя знать свойства сновъ вообще. Это наука важная, и я могу говорить объ ней аѵес connaissance de cause. По крайней мѣрѣ я здѣсь опытнѣе, чѣмъ на яву. Слушай же: первое свойство сновъ то, что они не свободны, но зависятъ отъ тѣхъ, объ комъ идутъ. Такъ, если мнѣ непремѣнно надобно всякую ночь видѣть васъ, то сны мои будутъ свѣтлы, когда вамъ весело, и печальны, когда вы грустны, или нездоровы или безпокоитесь.
Оттого, если ты хочешь быть моей колдуньей, то должна сохранять въ себѣ безпрестанно такую ясность души, такое спокойствіе, такое довольство, которыя сообщившись моему сну, вложили бы въ него чувство невмѣстное съ мыслію объ разлукѣ. Разумѣется что такъ колдовать должны вы всѣ вмѣстѣ. И для твоей веселости нужна веселость всѣхъ, и цвѣтокъ Иванъ и Марья ростетъ между Машкиной душкой, Васильками, Лиліями, и пр. и пр. Второе свойство сновъ то, что они дѣти, и безпрестанно хватаютъ все, что передъ глазами. А такъ какъ у меня передъ глазами все нѣмцы да нѣмцы, то и во снѣ они же мѣшаются съ вами. Оттого, чтобы прогнать нѣмцевъ изъ моихъ русскихъ сновъ, присылай мнѣ скорѣе свой портретъ. Насмотрѣвшись днемъ на него, на брата, на Рож. и на все, что пріѣхало съ нами изъ Россіи, я надѣюсь по крайней мѣрѣ во снѣ освободиться отъ Германіи, которую, впрочемъ, я не нелюблю, а ненавижу! Ненавижу какъ цѣпь, какъ тюрьму, какъ всякій гробъ, въ которомъ зарываютъ живыхъ. — Ты изъ своей Россіи не можешь понять что такое эта Германія. Все, что говорятъ объ ней путешественники, почти все вздоръ. Если же хочешь узнать, что она такое, то слушай самихъ нѣмцевъ. Одни нѣмцы говорятъ объ ней правду, когда называютъ ее землею дубовъ (das Land der Eichen), хотя дубовъ въ Германіи, кромѣ самихъ нѣмцевъ, почти нѣтъ. За то эти изо всѣхъ самые деревянные.
Вчера еще братъ зацѣпился за однаго изъ нихъ зонтикомъ, и такъ неосторожно, что зонтикъ сломался. Братъ извинился по-русски, своимъ обыкновеннымъ: ахъ! извините! — Нѣмецъ почувствовалъ ударъ только шаговъ черезъ двадцать, вдругъ, сталъ какъ вкопаный, вылупилъ глаза и молчалъ. Обдумавшись хорошенько онъ наконецъ снялъ шляпу, чтобы отвѣчать брату: Ich bitte recht sehr, Herr Baron! es thut nichts! — He знаю какъ ты назовешь такую живость, а для меня ей нѣтъ слова кромѣ: нѣмецкой. — Но, — лучше воротимся къ нашимъ снамъ. — Они дѣти; все, что они говорятъ, почти такая же чепуха какъ это письмо; но они дѣти благородныя, изъ которыхъ ничего не сдѣлаешь ни угрозами, ни бранью, но которыя чувствительны къ ласкамъ. Потому ихъ надобно иногда баловать и лакомить. Но ласка, баловство и лакомство для моихъ сновъ, это твои письма. Каждое слово изъ нихъ, передумавшись на яву, переходитъ въ сонь, и сны мои, какъ дѣти воспитанныя, слушаются каждаго слова. Потому, чтобы они не капризничали и не хмурились, ты ихъ ласкай по-чаще, и по-больше и по-акуратнѣе. Кромѣ того, на сны, какъ на дѣтей, дѣйствуетъ много хорошій примѣръ. Это особенно представь на разсмотрѣніе Маминькѣ, и попроси ее исправить свои сны хотя для того, чтобы мои не портились. — А покуда спи. 2 часа ночи и спать пора и хочется. Это письмо дойдетъ до тебя черезъ мѣсяцъ. Я тогда вѣроятно уже буду въ Италіи.
Первый сонь со свиданьемъ будетъ мнѣ знакомъ, что ты получила мое письмо.
5 сентября/24 августа. Отгадала ли ты, милая Машка, что это письмо писано послѣ 3-хъ бутылокъ шампанскаго, выпитыхъ за твое здоровье нами тремя? Я бы не послалъ тебѣ этотъ вздоръ, если бы не хотѣлъ доказать на дѣлѣ, что не ты одна бываешь пьяна. Передъ Папинькой извини меня за эту безтолковую трату почтовыхъ денегъ тѣмъ, что я впередъ пьяный писать не буду! — Теперь ты уже большая дѣвушка! — Теперь ты уже отвѣчаешь за каждый поступокъ свой, за каждое слово! — Надѣнешь-ли букли? — Объ верховой ѣздѣ я писалъ къ Маминькѣ. — Пишешь-ли журналъ? — Прощай! — Будь здорова и смотри за здоровьемъ маминьки. — Тебѣ поручаю я при малѣйшемъ нездоровьѣ посылать за Рамихомъ, même au risque d'étre grondée. — Обнимаю тебя отъ всего сердца. Твой Иванъ.
Побраните хорошенько Петруху за короткость его писемъ и велите ему писать за недѣлю до почты. — А то мнѣ стыдно посылать такія огромныя письма съ его такими маленькими.
5.
А. И. КОШЕЛЕВУ[29].
(Январь 1831).
Въ половинѣ Генваря, пишешь ты, можетъ быть мы увидимся! Если бы это было въ самомъ дѣлѣ, то неудавшееся путешествіе мое было бы мнѣ меньше досадно. Боюсь, однако, что ты только мажешь по усамъ. Между тѣмъ во всякомъ случаѣ, т. е. удастся ли намъ такъ скоро видѣться или нѣтъ, а мы все должны пользоваться сближеніемъ разстояній между нами и по крайней мѣрѣ пусть хоть письма наши докажутъ, что нѣтъ границы между нами. Обѣщать писать часто, — я не стану, потому, что врядъ ли ты уже повѣришь такаго рода обѣщаніямъ; но постараюсь исполнить на дѣлѣ, если твои отвѣты не будутъ откладываться въ длинный ящикъ, такъ какъ ты сдѣлалъ съ отвѣтомъ на мое письмо, которое я послалъ къ тебѣ съ Тютчевымъ. Кстати: получилъ ли ты его? Если нѣтъ, то не жалуйся, что я не писалъ тебѣ изъ за границы, потому, что я забылъ твой адресъ и въ письмѣ съ Тютчевымъ просилъ тебя прислать мнѣ его. Но ты доказалъ мнѣ, что есть человѣкъ еще меня лѣнивѣе.
Удастся ли мнѣ когда нибудь исполнить мой планъ путешествія, или останусь я на всегда въ этой несносной Москвѣ, я еще не знаю. Знаю только, что употреблю всѣ силы, чтобы вырваться отсюда куда бы то ни было, и — либо сойду съ ума, либо поставлю на своемъ. Это желаніе, или лучше сказать, эта страсть, сдѣлалась у меня тѣмъ сильнѣе, чѣмъ неудачнѣе была моя поѣздка. А неудачна она была во всѣхъ отношеніяхъ, и не столько по короткости времени, сколько по тому, что я ничего не видалъ кромѣ Германіи, скучной, незначущей и глупой несмотря на всю свою ученость. Но объ этомъ подробнѣе поговоримъ при свиданіи.
Вотъ тебѣ Норова Моръ, который совершенно оправдываетъ свое названіе. Изъ замѣчаній цензора ты увидишь, отчего Погодинъ его не напечаталъ. Дай Богъ, чтобы и тебѣ не было больше успѣха.
1-ое Генваря. Очень радъ, что до сихъ поръ не отослалъ къ тебѣ письма, и не начиная новаго, могу поздравить тебя съ Новымъ годомъ.
Я и теперь еще не отправилъ къ тебѣ письма моего (8-е Генваря); вообразишь, какую я дѣятельную жизнь веду здѣсь? — Приняться за перо, для меня такая важность, что я прежде долженъ къ тому собираться. Теперь же, когда внутреннее чувство говоритъ мнѣ, что ты скоро будешь въ Москву, — руки отнимаются писать къ тебѣ. И зачѣмъ, въ самомъ дѣлѣ, буду я трудиться писать, когда то же могу черезъ нѣсколько дней разсказать тебѣ не обижая свою лѣнь? —
Прощай, до свиданія.
Весь твой Кирѣевскій.
6.
В. А. ЖУКОВСКОМУ[30].
(Почт. штемп.: 6 окт. 1831).
Милостивый Государь, Василій Андреевичъ,
Издавать журналъ такая великая эпоха въ моей жизни, что рѣшиться на нее безъ Вашего одобренія было бы мнѣ физически и нравственно невозможно. Ни рука не подымется на перо, ни голова не освѣтится порядочною мыслію, когда имъ не будетъ доставать Вашего благословенія. Дайте жъ мнѣ его, если считаете меня способнымъ на это важное дѣло; если жъ Вы думаете, что я еще не готовъ къ нему, или что вообще, почему бы то ни было, я лучше сдѣлаю, отказавшись отъ изданія журнала, то все-таки дайте мнѣ Ваше благословеніе, прибавивъ только журналу not to be! — Если жъ мой планъ состоится, т. е. если Вы скажете мнѣ: издавай! (потому, что отъ этого слова теперь зависитъ все), тогда я надѣюсь, что будущій годъ моей жизни будетъ небезполезенъ для нашей литературы, даже и потому, что мой журналъ заставитъ больше писать Баратынскаго и Языкова, которые обѣщали мнѣ дѣятельное участіе. Кромѣ того, журнальныя занятія были бы полезны и для меня самого. Они принудили бы и пріучили бы меня къ опредѣленной дѣятельности; окружили бы меня mit der Welt des europäischen wissenschaftlichen Lebens, и этому далекому міру дали бы надо мной силу и вліяніе близкой существенности. Это нѣкоторымъ образомъ могло бы мнѣ замѣнить путешествіе.