Страница 12 из 107
И ежегодно повторяет природа пред глазами всего человечества учение о воскресении мертвых, живописуя его прообразовательным, таинственным действием!»[59]
Хорошо, покойно было молодым подвижникам Христовым в Площанской пустыни: полное уединение, полное удобство к богомыслию и молитве не оставляли желать им лучшего места жительства; но недолго могли они им пользоваться: им готовилось искушение, вынудившее их поневоле быть странниками, искать приюта вне стен обители Площанской. Между строителем Площанским Маркеллином и старцем о. Леонидом возникли неудовольствия, вынудившие о. Леонида с учениками своими в апреле 1829 года оставить Площанскую пустынь и переселиться в скит Оптиной Введенской пустыни Калужской губернии.[60]
Брянчанинов и Чихачев, как жившие отдельно от о. Леонида и не находившиеся последнее время под его старчеством, полагали, что их оставят в покое — жить в прежнем уединении. Но строитель предписал наместнику своему и старшей братии объявить им, чтобы они немедленно выбыли из обители и «отправились куда угодно»! Не без сожаления отнеслась старшая братия Площанской пустыни к столь суровому решению своего строителя в отношении молодых послушников, благонравное поведение которых приобрело им всеобщее расположение и любовь братства. Иноки сетовали на несправедливость строителя и проводили изгнанников не без скорби, оказав им посильную денежную помощь пятью рублями, собранными их добровольной складчиной.
Со скорбной душой расстались иноки с приютившей их пустынной обителью, где так ненадолго нашли себе столь отрадный покой. Оставленные родителями без всяких материальных средств, недолго и недалеко могли они странствовать с тощим кошельком; к тому же, довольствуясь друг другом, не искали они себе тогда особенно опытного наставника, не прельщались желанием видеть того или иного старца, стремились только где–либо приютиться уединенно в святой обители, чтобы продолжать образ жизни, принятый ими в Площанской пустыни. Они направили путь свой к Белобережской пустыни той же Орловской губернии, по дороге заезжали в Свенский монастырь.
Там в то время безмолвствовал в башне монастырской ограды ученик Паисия Величковского иеросхимонах Афанасий[61], изобиловавший многими благодатными дарами, делатель умной молитвы, стяжавший дарование слез духовных, старец жизни высокой и святой. По выходе из Молдавии он некоторое время пустынножительствовал в Смоленских Рославльских лесах; потом уединился в Свенском монастыре, где словом и примером своей подвижнической жизни назидал ревнителей подвижничества. К нему зашел в келью Димитрий Александрович и получил от него душеполезнейшее наставление, которое глубоко напечатлелось в его душе.
Старец говорил юноше из блаженного опыта своего о смиренномудрии, о низложении горделивых помыслов, об опасности самомалейшего самомнения при занятии молитвой умной, о благотворности плача, оберегающего от самомнения, причем сказал о себе: «В тот день, в который я не плачу о себе как о погибшем, считаю себя находящемся в самообольщении». Этот отзыв блаженного делателя плача и молитвы, отзыв глубокой мудрости духовной и высокого смирения преосвященный Игнатий впоследствии приводил в своих сочинениях в доказательство истинно благодатного мудрствования истинных подвижников Божиих.[62]
Побывав в Белобережской пустыни, Брянчанинов и Чихачев не могли там приютиться и отправились в Оптину пустынь, где в то время пребывал старец о. Леонид со своими учениками. Здесь настоятель игумен Моисей долго колебался принять молодых людей на жительство в свою обитель и только по просьбе старших братий, сжалившихся над бедственным их положением и просивших его не отгонять их от своей святой обители, согласился принять их.
В мае 1829 года поселились они в Оптиной пустыни и по–прежнему вдвоем начали жить уединенно в отведенной им келье. Многоскорбно было, однако, пребывание их в Оптиной пустыни, где не встретили они особого сочувствия к себе в тамошней братии и сам настоятель смотрел на них не совсем благосклонно; к тому же тамошняя грубая пища, приправленная постным маслом дурного качества, начала производить вредное влияние на здоровье Димитрия Александровича. Оберегая от нее себя и товарища своего, решился он ее не употреблять, задумал изготовлять в келье своей похлебку из круп без масла и этим питаться. С немалым трудом выпрашивали они в трапезной монастырской несколько крупы и картофеля, добыли кастрюльку и в ней начали готовить себе похлебку. Ножом служил топор, а Чихачев взял на себя труд изготовления, что по непривычке причиняло ему немало неприятных хлопот.
Скудная пища, лишения всякого рода и скорби очень ослабили телесные силы обоих друзей. Димитрий Александрович почти постоянно болел, едва на ногах держался от слабости; но Чихачев, более крепкий здоровьем, некоторое время бодрился, прислуживал больному товарищу, пока сам не захворал жестокой лихорадкой, уложившей его на одр, с которого не имел сил подниматься. Положение обоих было самое горестное, самое безвыходное. Вдали от родины и родных, забытые всеми, без средств и оба больные, в одном Боге находили они себе отраду и утешение. Иноки оптинские редко посещали их, а если кто и зайдет, бывало, в их келью, то ограничится лишь словесным утешением; помочь же или послужить больным никто не думал. Димитрий Александрович едва ходил, Чихачев лежал пластом; ухаживать за вторым приходилось первому и нередко случалось, что ухаживавший тут же и сваливался с ног от слабости.
Но Господь призрел на великую скорбь и болезни своих рабов: в минуты полного безнадежия для них увидели они на себе действие Промысла Божия и тем укрепились в вере, что Бог не забыл их, не оставляет их Своим попечением. Слухи о болезненном положении Димитрия Александровича достигли до его родителей. В это время родительница его Софья Афанасьевна сама тяжко болела и была близка к смерти. Она всегда особенно любила своего первенца; материнская любовь ее усугубилась к нему на одре смертном.
Она начала упрашивать супруга своего простить сына, не препятствовать стремлениям его служить Богу и написать ему слово примирения с предложением возвратиться в дом родительский для поправления своего здоровья и посещения матери, больной и жаждавшей его видеть. Бог умягчил на этот раз твердое сердце Александра Семеновича, слова больной супруги склонили его на милость. Он согласился исполнить ее желание: написал сыну, призывал его приехать, обещал не препятствовать ему в избранном им пути, выразил намерение выстроить ему отдельную келью близ церкви в родовом их селе Покровском, приглашал взять с собой и больного товарища его Чихачева.
Письмо это было отрадной вестью для обоих молодых послушников; они не знали, как благодарить Бога за столь благовременное призрение их. Брянчанинов поспешил ответить родителю своему, изъявляя готовность возвратиться домой при тех условиях, которые благосклонно были предложены ему в письме. Вскоре за тем прислал родитель за ними в Оптину пустынь крытую бричку. Простившись со старцем о. Леонидом и с иноками оптинскими, Димитрий Александрович уложил в эту бричку больного Чихачева, сам поместился подле него и таким образом двинулся в путь на родину.
По дороге они заезжали в Троице–Сергиеву Лавру и в Ростовский Спасо–Яковлевский монастырь, чтобы поклониться святым мощам преподобного Сергия Радонежского и святителя Димитрия Ростовского. В Ростове Чихачев почувствовал заметное облегчение своей болезненности — и именно после того, как выслушал молебен в Спасо–Яковлевском монастыре и с верой приложился к святым мощам святителя Димитрия, благодатной помощи которого и приписал это облегчение. Затем прибыли они в с. Покровское, под кров родительского дома.
Встреча сына со стороны родителей была довольно сдержанная в отношении выражения чувств. София Афанасьевна тогда уже выздоравливала, была вне опасности. Поэтому прежней причины к излиянию чувств родительских уже не было, и родители сохранили серьезное обращение с сыном, виновным перед ними по их убеждениям мирским. Димитрий Александрович в свою очередь сохранял характер самостоятельного непреклонного стремления своего — предпочитать любовь к Богу любви родительской и при всем должном уважении к ним и сыновней любви неуклонно шел путем Евангельских заповедей, не согласовавшихся с видами и желаниями его родителей. Впрочем, они первое время, особенно родительница, были с ним очень ласковы, больного товарища его Чихачева окружили тоже всевозможным попечением и участием в его положении. Его лечили, окружили всеми удобствами, при которых молодой человек быстро стал поправляться и сохранил навсегда к Александру Семеновичу и всей семье его живейшее чувство признательности.