Страница 15 из 107
«В то время, — пишет он, — монастырь был весьма беден, опущен и во всех отношениях в большом упадке. Кроме каменной церкви все прочее строение было деревянное и ветхое, а настоятельская келья, и вовсе разрушавшаяся, была в таком состоянии, что новый строитель принужден был разобрать ее, и временно, пока строилась другая келья, он поместился в сторожке у святых ворот.
Посетив его в Лопотове монастыре на первой неделе Великого поста, я застал его живущим в этой сторожке, она была по одну сторону святых ворот, выстроенных наподобие башни с тесовой остроконечной крышей, весьма обветшавшей, а по другую сторону ворот была деревянная братская трапеза и поварня. Войдя к о. Игнатию, — рассказывает он дальше, — я нашел его сидящим у большого стола за самоваром, перед ним лежали простые черные сухари и какое–то начатое стихотворение, которое он вероятно писал во время чая, чтобы и это время не пропадало даром, келья была не просторна и стены от времени совершенно потемнели».[77]
Назначение иеромонаха Игнатия строителем Лопотова монастыря не могло не польстить самолюбию родителя его: он стал снисходительней обращаться с сыном–строителем, который сделался нередким гостем родительского дома. В это время родительница его опять стала болеть и видимо приближалась к переходу в вечность. Сын священноинок старался приготовить ее к этому переходу беседами духовными о том, что единственное спасение наше состоит в живой вере в Искупителя и Спасителя грешных — Господа Иисуса Христа, в надежде на крестные его заслуги и в любви к Нему нелицемерной, которую и старался возгревать в сердце своей родительницы, всецело предавшейся его духовному руководству. Немалое утешение доставляла сыну столь благая перемена в матери: он благодарил Бога и Ему Единому приписывал изменение ее сердца.
Действительно, духовные понятия Софьи Афанасьевны сделались неузнаваемы: она не знала, как благодарить Бога, сподобившего ее счастья видеть своего первенца принятым Царем царствующих, Господом, Творцом и Спасителем нашим в служение Ему священноиноческое, тогда как прежде почитала это великим для себя несчастием и горем. 25 июля 1832 года, с залогом спасения в душе, перешла она в вечность, напутствованная молитвами сына священноинока. Строитель Игнатий сам совершал обряд погребения над телом почившей своей родительницы в храме села Покровского. Ни одной внешней слезой не обнаружил он внутреннего своего чувства при совершении печального обряда над бездыханным телом всегда тепло любимой им матери. Тихо и спокойно, с глубокой думой на челе отдал он ей последний долг как священнослужитель и сын, чем невольно изумил присутствовавших при погребении.
Впоследствии времени ту же необыкновенную силу духа и мужественную твердость характера и воли, ту же сдержанность чувства и невозмутимое спокойствие внешнее, при внутренней скорби, сохранил священноинок Игнатий, когда в 1835 году в сане архимандрита погребал он в Сергиевой пустыни послушника этой пустыни, меньшего, горячо любимого им брата Александра Брянчанинова[78]. Все братство любило почившего юношу. Сослужившие архимандриту при отпевании иеромонахи рыдали, иеродиакон от слез с трудом провозглашал ектеньи, один архимандрит Игнатий тихо и величественно совершал обряд погребения, без слез и смятения отдавая последний долг любимому существу. Глубину же святых чувств своих он излил в небольшой статье, которую озаглавил «Воспоминание о умершем». Его собственные слова дадут нам безошибочное понятие о настроении его внутреннего человека в эти многознаменательные служения его, когда он богослужебным обрядом провожал в вечность людей, им много любимых.
Он говорит:
«В лютой скорби моей покоряю сердце мое и помышления мои Тебе, Господу Богу моему. Ты даровал мне дар и Ты отъял его. Буди воля Твоя благословенна отныне и до века. Воля Твоя свята. Все действия Твои святы и премудры. Велик Ты в благодеяниях Твоих человеку, велик Ты и в казнях, которыми караешь его: ибо не оправдается пред Тобою никто из живущих (Пс. 142, 2), и Ты всегда побеждаешь, как Всесовершенный, на суде, на котором Ты судишься с совестию человека. Благоговейно преклоняю главу мою пред Тобою я, недостойное Твое создание, Твое отдаю Тебе. Прими почившего в Твое вечное блаженство! Отъяв у него смертию блага временные, сторично ущедри его благами вечными. Даруй мне остаток земной жизни провести Тебе благоугодно, в вечную пользу души моей и души почившего и горькую разлуку временную вознагради вечным союзом для вечного блаженства.
А ты душа, драгоценная для моего сердца, стряхнув с себя бремя плоти, лети в высокий и светлый Едем. На пути твоем к Небу никто да не дерзнет остановить тебя! Да отворятся тебе двери рая! Да встретят тебя радушно небожители! Присоединись к их святому сонму и наслаждайся вечно лицезрением Бога. Но, когда придешь в рай и стяжешь дерзновение у Господа, вспомни о земном друге твоем, неутешно оплакивающем разлуку с тобою, умоли милосердого Бога, чтобы даровал мне, пожив благочестиво, придти к тебе, в твое светлое селение, там в блаженном святом соединении с тобою забыть мое страшное горе и утешиться утешением, для которого уже нет измены»[79].
Люди плотские не могли понимать состояния души делателя Евангельских заповедей в подвиге иноческом и судили о нем по–мирски, тогда как он, действуя в разуме духовном, любовь плотскую поборол любовью Божией, которая помогла ему скорбь лишений растворить упованием на милость Божию к душе отшедшей.
Со смертью матери сократились поездки строителя Игнатия в дом родительский, где не видел он уже духовной нужды своего присутствия, ибо сердце родителя не принимало его духовного участия. Слышать слова духовно–христианского участия из уст сына священноинока казалось Александру Семеновичу предосудительным, нарушающим его родительское достоинство, почему отношения его к строителю Игнатию остались чисто внешними, довольно холодными.
Вскоре затем Господь утешил о. Игнатия возвращением к нему преданного ему товарища Чихачева. Жизнь его так тесно соединилась с жизнью о. Игнатия, что невозможно не сказать несколько слов об обстоятельствах оной, предшествовавших их новому соединению в Лопотовом монастыре. Проводив товарища из Новоезерска, Чихачев недолго пробыл там один. Пешком отправился он на родину в Псковскую губернию, в Порховский уезд, прибыл в Никандрову пу стынь, где и проживал некоторое время. Потом посетил своих родителей, примирился с ними, жил по–монастырски в доме родителей, наконец, уединился в отдельной усадьбе своей тетки, где пустынножительствовал на правилах жизни скитской, переписывался с товарищем своим и другом о Господе Брянчаниновым и по его советам устроял свою жизнь, наконец, уладив свои домашние и семейные обстоятельства, приехал к нему в Лопотов монастырь.
Свидание друзей было довольно сдержанное в отношении изъявления радостных чувств. О. Игнатий, как мы видели, умел подавлять в себе кровяные движения плоти, а Чихачев, видя друга своего уже священнослужителем и настоятелем обители, естественно удержан был чувством благоговейного уважения, которое и прежде к нему имел, теперь же еще более им проникся. Впрочем, отношения друзей по–прежнему были самые откровенные и сердечные. «Увидавшись с товарищем в его монастыре, — пишет в записках своих Чихачев, — хоть и обрадовался, но не так, как предполагал, чему сперва удивился, но впоследствии очень сделалось понятно, что прежде мы только друг друга знали, а теперь у него попечение о целом общежитии было, следовательно, силы сердечной любви распространялись не на одного меня, а на всех чад его».
Чихачев сделался деятельным помощником строителя при благоустройстве и обновлении Лопотова монастыря. Вскоре затем семейные обстоятельства вынудили его опять поехать на родину в Псковскую губернию, где, однако, на этот раз недолго пробыл, по дороге заехал в Новгородский Юрьев монастырь, представился его настоятелю, знаменитому архимандриту Фотию, в келиях которого познакомился с графиней Анной Алексеевной Орловой–Чесменской[80], принявшей теплое участие в судьбе обоих друзей, Брянчанинова и Чихачева, о которых еще прежде слышала много хорошего в Петербурге. Она очень обласкала Чихачева, пожертвовала несколько книг для Лопотова монастыря и восемьсот рублей денег и даже на свой счет отправила его на почтовых в Вологду.