Страница 13 из 59
Мы — единственная страна и единственный народ, который за один век дважды своими руками разрушил собственную страну. История не знает других примеров. И я глубоко убежден, что если это будет сделано в третий раз (из чувства ненависти к своему государству), то уже окончательно и навсегда.
Сегодня приходится сталкиваться и с другим чудовищным по своей сути обвинением: «Вот, везде куполов назолотили, глянуть некуда». Спрашиваю: «А что, разве это плохо — позолоченные купола?». На что человек отвечает: «А вот тут раньше была церковь, такая замечательная (разговор шел о Покровской церкви на ул. Горького в Саратове). Там березка росла на месте купола…», то есть человеку это нравилось, и он даже научился находить в этом какую-то эстетику. Наверное, те люди, которые живут всю жизнь на помойке, тоже со временем привыкают и начинают видеть в ней если не красоту, то некую систему, родной пейзаж. Но можно ли относиться к этому как к нормальному явлению? Я думаю, что нет.
Обыкновенная семейная история
За последние годы церковная жизнь стала более развитой, внутри нее сложилась некая структура, система, и я могу согласиться с тем, что из этой жизни что-то ушло. Я вспоминаю жизнь Подворья Троице-Сергиевой Лавры в 1993-м — 1994-м годах, когда «костяк» прихода составляли всего несколько человек. Тогда меня, как и всех, кто был рядом со мной, радовали, казалось бы, совершенно незначительные вещи. Вот удалось разобрать перекрытие в здании храма, в котором было три этажа, и мы наконец увидели сам храм, его купол. Это было счастье — настоящее счастье. Вот впервые зазвонили колокола на Рождество: все вышли на улицу, стояли, слушали колокольный звон, смеялись и плакали от радости. И таких моментов было много, люди чувствовали единение, все происходящее было для нас внове и отзывалось в сердце каждого человека…
Но со временем чувства притупляются — так устроен человек. Повседневность затягивает, как пустыня песком, эмоций становится меньше, отношения меняются. Это плохо, но объяснимо — такова человеческая природа. Так случается и в жизни любящих людей. Обыкновенная семейная история: свадьба — момент, когда все ликуют, а потом… Потом наступает обычная жизнь, проходит год, два, три, десять, что-то притупляется, но от нас зависит, погаснут ли все чувства вообще или, наоборот, сохранятся и приобретут некое другое измерение — станут глубже, основательнее. Может быть, без каких-то горячих порывов и внешних проявлений, но тем не менее будут более совершенными, чем были вначале.
То же самое происходит и в отношении человека к Церкви. Я думаю, что такие трудные моменты надо преодолевать с молитвой, чтобы не допускать превращения христианской жизни в некое подобие жизни мирской, светской; чтобы в Церкви, которая не может существовать в миру и не иметь некоей структуры, системы, административного аппарата, эта система не стала бы самодовлеющей и не заслонила собой Бога и таинств самой Церкви. Об этом всегда нужно помнить, потому что такая опасность существует.
Церковь — живой организм, и все опасности, которые ей угрожают, угрожают всему живому на земле. О них надо помнить, их надо пытаться предотвратить, а если не получилось, то как-то выбираться из этих ситуаций — это совершенно естественно. Так с маленьким ребенком: когда он дома, он все время проводит в кроватке, в манежике или в колясочке, где он в относительной безопасности. Но вот он научился ходить, пошел в школу, стал подростком — на каждом этапе взросления его подстерегает все больше и больше опасностей. Но это вовсе не значит, что для того, чтобы их избежать, нужно навсегда остаться в манежике…
Возможно всё
Если оглянуться назад и оценить, что сегодня возможно из того, что ранее было немыслимо, то возможно всё. Раньше священники Русской Православной Церкви могли только совершать богослужения в немногих уцелевших храмах. Так, в Саратове было всего два храма — Свято-Троицкий собор и Духосошественский собор. Сегодня в Саратове 34 храма — по-прежнему очень мало, хотя и больше, чем было еще недавно.
Можно, например, взглянуть на исторические документы, хранящиеся в епархиальном архиве. Если почитать переписку между архиепископом Пименом (Хмелевским)12 и уполномоченным Совета по делам религий, то разница очевидна. Было время, когда владыка Пимен просил разрешения взять в Свято-Троицкий собор четвертого священника, потому что там служили всего три священника, которым было очень трудно: ведь наплыв людей в этот храм — один из двух оставшихся в городе — был просто огромен (к примеру, сегодня там служат семь священников и два диакона). И вот владыка попросил дать ему возможность зарегистрировать четвертого священника. А в ответ из Москвы, от уполномоченного из Совета по делам религий, шли сухие и бесстрастные письма о том, что «имеющиеся кадры вполне позволяют обслуживать религиозные потребности населения. Нужды в расширении штатного расписания никакой нет и не предвидится, поэтому ходатайство архиерея надо оставить без удовлетворения».
Вот какие вопросы приходилось тогда решать управляющему епархией, который ничего не мог сделать без согласия уполномоченного. Даже назначить еще одного священника в уже действующий собор было невозможно, не говоря уже о том, чтобы открыть храм там, где в нем нуждались люди.
Все, что можно было делать,— это совершать богослужения. Не дай Бог, если священник позволял себе общаться с людьми или привлекать к службе молодежь, приводить кого-то в алтарь или на клирос,— сразу следовали меры пресечения. Были специальные люди, которые следили за этим. Чтобы покрестить ребеночка, нужно было регистрироваться, предъявлять паспорта родителей — и папы, и мамы, что тоже влекло за собой последствия вплоть до увольнения с работы. Было очень сложно жить, но тем не менее в этих условиях Церковь жила, и люди каким-то образом преодолевали все те препятствия, которые постоянно перед ними ставили власти.
Сегодня все по-другому. Мы можем служить там, где есть такая необходимость. Мы открываем храмы, которые были когда-то закрыты, строим новые, служим в приспособленных помещениях. Никто никоим образом не контролирует внутрицерковную жизнь, никто не вмешивается в нее. Церковь имеет возможность для проповеди, Церковь имеет возможность для обучения детей вере. Это было совершенно немыслимо в советское время. Сегодня открыты семинарии, духовные училища, академии. Мы можем делать все, что требует от нас наша вера. Другой вопрос, всегда ли мы пользуемся представившимися возможностями в полной мере? Возможно, не всегда: Церковь еще не оправилась после почти века гонений, которые она пережила в XX столетии; в чем-то мы и сами виноваты. Но все, что нам необходимо делать, мы делать можем.
Время свободы
Церковная жизнь в нашей стране сегодня обладает такой степенью свободы, которой она не обладала не только при советской власти, но и в царское время, в Синодальный период, когда Церковь была частью государственного аппарата — «ведомством православного вероисповедания» — и государство поддерживало ее и покровительствовало ей. Той внутренней свободы, которая есть сегодня, тогда не было. Поэтому время, которое мы переживаем — мы не знаем, сколько оно продлится,— это время, уникальное для Церкви. Это время, за которое Господь спросит с нас очень строго, потому что времени более благоприятных возможностей для Русской Церкви во всей ее истории, пожалуй что, и не было.
Например, в последние два десятилетия произошел настоящий прорыв в издательском деле: при многих епархиях, монастырях начали действовать свои издательства, люди получили возможность не только свободно молиться, посещать храмы, но и приобретать духовную литературу. Первое послереволюционное издание Библии, вышло только в 1953 году, и то крайне ограниченным тиражом. А молитвословы и вовсе не издавались. В послевоенные годы издавались только календари, в которых в качестве приложения печатали в одном — утренние молитвы, в другом — вечерние, в третьем — правило ко Причащению. Так и пытались выходить из положения, обходили запреты. И вот люди хранили эти календари, передавали друг другу, переписывали молитвы, каноны и акафисты себе в тетрадочки…