Страница 6 из 59
— В некоторых современных женских монастырях возбраняется общаться с прежним духовным руководителем. Что Вы думаете по этому поводу?
— Я думаю, это неправильно. Наверное, в такие монастыри просто не надо идти.
— Можно ли девушке жить при мужском монастыре? Некоторые считают это наиболее предпочтительным вариантом.
— Нет, могу сказать, основываясь на своем опыте: если девушка живет при мужском монастыре, это плохо — и для девушки, и для мужского монастыря. Тетушка, бабушка при мужском монастыре — еще допустимо, а вот девушка — нет. Я потому так утверждаю, что это всегда приводило ко множеству проблем. Невозможно огню и соломе постоянно находиться рядом так, чтобы при том не было ущерба. Каким бы добрым ни был настрой, это все равно остается так. И душевные страсти, когда они разгораются, еще страшнее грубых плотских страстей. При такой сильной душевной привязанности, незаметно для себя, можно совершенно забыть Бога, прилепившись к человеку, и это очень страшно. На моих глазах такое случалось несчетное количество раз.
— Но ведь в любом случае духовник для девушки — лицо противоположного пола.
— Это уже другое. Но и здесь постоянно нужно быть начеку. И духовник должен остерегаться, если девушка начинает относиться к нему с некоторым пристрастием, и самой девушке надо опасаться, как бы за пристрастием не потерять Бога. Это очень сложно; думаю, что это предмет постоянной борьбы.
— Есть ли существенное различие между женским и мужским монашеством?
— Конечно, есть разница в том, что мужчине дано счастье предстоять перед престолом Божиим, если он в священном сане. И это особое служение, это смысл всей жизни, ее особая наполненность, особый образ молитвы. В том же, что касается отношений между собой, отношений к духовнику, к своему долгу, наверное, все достаточно близко. Если есть существенные отличия, то они порождаются различием между мужской и женской психологией.
— Многие очень не любят современные женские монастыри. Что Вы знаете о них?
— Честно говоря, знаю достаточно мало, всего несколько монастырей; у меня не было собственного отрицательного опыта в этой области, и я не могу говорить о том, чего сам не испытал. Но когда ругают современные женские монастыри, то, хотя бы во многих случаях это и было небезосновательно, мне всегда становится их жалко. Я не верю, что люди в них не спасаются. Бог добрее, чем мы, а потому не может быть, чтобы Он не помогал тем, кто ради Него все оставил и пришел в обитель. Да, игумении неопытные, но поставьте себя на их место. Бывает, настолько замотаешься, решая какие-то проблемы, что уже и видеть никого не можешь, даже самых близких людей; настолько опустошаешься от внешних забот и суеты, что человек к тебе приходит, а тебе даже сказать нечего. А мы с вами говорим красивые слова, о том какие должны быть в монастыре отношения.
— Как быть, если архиерей настаивает на постриге, а сам человек чувствует, что еще не готов?
— Отказываться, и категорически.
— Как монаху жить на приходе одному?
— Это очень трудно. Да и нужно ли? Такая жизнь исполнена смысла и оправдывает себя лишь тогда, когда человек живет на приходе ради людей либо когда он собрал вокруг себя единомышленников и эта община может со временем стать монастырем. А так, мне кажется, лучше жить в монастыре.
— Считаете ли Вы рост количества монастырей благом?
— Нет, рост количества благом я не считаю.
Самое смиряющее обстоятельство...
— Какие наиболее смиряющие случаи из Вашей монашеской жизни Вам запомнились?
— Вот сегодня, когда меня избрали епископом,— самое смиряющее обстоятельство в моей жизни.
— Епископ — это политик. Как Вы сможете при неизбежном тесном общении с внешним миром не потерять внутренний монашеский мир?
— Не знаю, но буду стараться его не терять.
— А как Вы будете его сохранять? Все-таки некоторый опыт общения с миром у Вас есть…
— Такой же, как и у Вас. На самом деле, это очень трудно, потому что ничто так не опустошает, не выхолащивает душу, как это общение.
— Став епископом, Вы вряд ли сможете уделять столько же времени и сил своим чадам, сколько уделяли раньше. Что Вы можете сказать по этому поводу?
— Я уже упоминал об этом в самом начале нашего разговора. Когда я знакомился с афонскими монастырями, мне очень понравилось, что у игумена, являющегося одновременно духовником, есть круг близких к нему священников, им воспитанных, помогающих ему исповедовать и духовно наставлять младшую братию. У меня есть очень близкий человек, благочинный Подворья, и я попросил Святейшего Патриарха оставить его на Подворье настоятелем. Надеюсь, таким образом то, что было сделано, удастся сохранить. И большинство братии остается после моего отъезда на Подворье.
Я благодарен Богу...
— Каким Вам видится современный Афон? Близок ли он Вашему сердцу?
— Очень близок, я его очень люблю. Когда-то ходил по Афону, как по раю. Мне было настолько удивительно все то, что я там видел! Это было чувство, которое, думаю, Господь дает испытать всего несколько раз в жизни. Зато потом все время его вспоминаешь и этим живешь. Правда, в те годы, когда я там впервые побывал, Афон был намного проще. Сейчас все-таки он несколько осовременился, там появилось много технических «усовершенствований», идет большое строительство. Прежде он был более убогий внешне, но необыкновенно интересный внутренне, духовно. Мне казалось, что ничего лучше Афона нет.
И сегодня там есть люди, которые мне очень близки. Например, один очень хороший монах в Зографском монастыре. Помню, как он пришел в русскую церковь в Софии и я ему дал читать «Поучения» аввы Дорофея. Это была первая духовная книга, которую он прочитал в своей жизни. Теперь он уже много лет на Святой Горе.
Это удивительное место, но русским там тяжело: они оторваны от России, а греки живут у себя дома. У нас нет условий для того, чтобы эту жизнь повторить. Там надо бывать, видеть эту жизнь, ею пропитываться и стараться здесь, у нас, ее дух воспроизвести.
— Многие афонские монахи, как известно, избегают принимать священный сан. Есть мнение, что это следствие нежелания трудиться. Согласны ли Вы с ним?
— Нет, категорически не согласен. Традиция добрая, хорошая. Даже в России до революции в очень многих обителях число монахов, принявших священный сан, было небольшим. Это нормально там, где большая, благоустроенная Церковь. Для сравнения: в Греции 80 епархий, почти 20 тысяч приходов; в Русской Церкви почти 150 епископов, в Москве насчитывается 500 храмов, а действуют, думаю, 400 — это при том, что население Греции практически равно населению Москвы. О чем говорить?
Поэтому, конечно, в Греции можно людям в монастыре не принимать священный сан. У нас же это просто невозможно, это будет расточительством. Я думаю, любой мужчина в русском монастыре должен принимать священный сан, если, конечно, нет канонических препятствий, и служить Церкви и народу.
Мы порой очень высокого мнения о себе, о наших духовных богатствах. Но вот уже этот пример ярко показывает, насколько еще мало у нас воцерковлен народ, насколько мало у нас храмов, верующих людей и духовенства. Нужно еще много десятилетий, чтобы что-то возродить. Я всегда говорю приходящим ко мне молодым людям, что более высокого служения, чем служение священника, на сегодня нет и быть не может. Сегодня Церкви особенно нужны священники — как монашествующие, так и семейные. Таково мое мнение.
— Когда читаешь литературу об Афоне, создается впечатление, что там исполнение заповеди Божией второстепенно по отношению к исполнению благословения старца. Что Вы по этому поводу думаете?
— Думаю, что если это действительно так, то это, конечно, неправильно. Но вот что может быть: сегодня порой издают очень личные, совсем не общие вещи, которые ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не должны были быть напечатанными. К сожалению, это проблема нашей нынешней издательской деятельности. Материальные стимулы движут людьми или какие-то иные, но в результате получается соблазн для очень многих читателей.
— Считаете ли Вы, что современные афонские старцы подобны древним?
— Подобны они древним старцам или нет — не могу судить. Знаю только, что там существует непрерывавшаяся духовная традиция.
— Какие встречи с духовными людьми Вам особенно запомнились?
— Не могу вновь не сказать об отце Кирилле (Павлове), духовнике Лавры. Подворская братия даже чаще, чем лаврская, имеет возможность видеться с ним: мы достаточно регулярно вместе ездим к нему, и это, конечно, милость Божия. Бывает так, что нет возможности долго беседовать, но само присутствие этого человека, его пример решают возникшие проблемы. Смотришь на него и видишь, каким должен быть монах. Порой в нашей суете образец монашеской жизни теряется, начинаешь сомневаться: а возможен ли он, доступен ли? Когда же общаешься с батюшкой, то видишь, что он воплотил в себе тот идеал, к которому ты должен стремиться. Поэтому, когда такие люди живут рядом с нами, это оказывает очень благотворное влияние.