Страница 12 из 15
Церковь не мыслится отдельно от государства, которое не мыслится, в свою очередь, раздельно от царя, находящегося в таинственно-благодатной неотрывности от Церкви — и весь народ в целом обнимается началом служения Вере, в этом видя и задачу каждого отдельного человека, спасающего свою душу в этом святом общении, и всего Российского Целого, милостью Божией превращенного в Православное царство, хранящее веру во вселенной до Второго Пришествия Христова. Вот что такое Историческая Россия.
Если мы под этим углом зрения оглянемся на Россию периода империи, то легко убедимся в том, что только что формулированное умоначертание, ни в какой мере не находясь во внутреннем противоречии с явлением Российской империи, фактически остается чем-то лишь подразумеваемым, эпизодически, лишь в критические моменты выступающим на свое истинное место, но и то не в своей императивной и абсолютной сущности, а в форме более или менее прикрытой, затушеванной, иносказательной. Если же это сознание и живет, а не только в подсознании шевелится и мгновениями просыпается, то где? В Церкви и в народе. В той Церкви, которая, заслужив впоследствии укорительное именование «официальной», шла не обинуясь в своем историческом русле, и в том народе, который, тоже оставаясь в своем историческом русле, не отрывался от этой Церкви. Что касается царской власти, то она, по общему почти правилу, возглавляла это течение, лишь силой вещей облекаясь — и то только идейно — в историческое одеяние Православного царя. Но все же именно в этом образе воплощалась преемственность империи с прошлым, являемо было зримо единство исторической личности России, получала свое внешнее выражение Историческая Россия, в ее целом.
В высокой степени знаменательно то, что, поскольку, в процессе европеизации, выветривалась все больше историческая заданность России церковно-православная, все больше она получала признание с высоты Престола и все отчетливее стали обозначаться черты Православного царя в Русских Государях. Тем самым как бы два фронта стали, по началу едва заметным пунктиром, обозначаться в недрах Российской империи, один по линии исторической преемственности, в составе царя, «официальной Церкви», в себя включавшей и монашество, и простого (по преимуществу) народа, и другой в составе разветвляющегося и все больший охват приобретающего массива русских европейцев, тоже возглавляемого царем.
Не надо думать, чтобы первый «лик» империи непременно должен был быть овеян духом «реакционного крепостничества». Мотивация и здесь могла усложняться, обнимая, в частности, и начало гражданской свободы. Существенно было то, чтобы все новые мотивы поведения воспринимались как вторичные — достойные и годные лишь в меру их подчиненности, и служебные — в отношении к исходному императиву мотива, все покрывающему. Но тоже ломиться в открытую дверь было бы доказывать, что историческое мироощущение, в своей цельности, было преимущественной принадлежностью русского человека, поскольку он не становился «русским европейцем» и, в частности», не проникался всецело началами гражданской свободы...
Поскольку же создается новый комплекс идей, движущих растущее тело Российской империи, они не вызывают тут же раздвоения, только что отмеченного. Общим правилом остается такая форма «сосуществования» между отживающим прошлым и смотрящим в будущее настоящим, что первое служит как бы живительной базой нарастающего нового. Особой темой было бы разобрать этот процесс осложнения и подмены мотивации, применительно к основным элементам Русского Целого, в общем ходе европеизации России.
Служилое дворянство — и чиновничество.
Служба того же дворянства по выборам — и работа земская.
Тягловое крестьянство, по силе получающее землю — и по ртам получающее землю общинно-передельческое крестьянство.
Воинская служба, несомая не только как послушание государственное, но и как христолюбивый подвиг — и корпоративной этикой одухотворенное офицерство.
Православное царство — и монархизм и «абсолютизм», поставленный в ряд с аналогичными явлениями других народов, как «образ правления», со своим положительными и отрицательными качествами...
На лоскутки разбирается риза Исторической России, в многовековой страде сотканная в своей неделимой цельности... Правда, приводится она к единству — но по какому признаку? Под каким знаком? Великой России. Она вбирает в себя все наследие Православного царства, всему давая свое место. Казалось бы, все многообразие и старых и новых идеалов находит себе пристанище в ее широком лоне. Но сохранилось ли достойное место, подобное былому, для Святой Pycи.
Есть она. Святая Русь, цветет. На подъеме она — быть может, высшего расцвета достигает Русское Православие именно в эпоху императорской России. Но иное место ее, чем то было прежде...
Где была Святая Русь даже при Петре? Везде — кроме той части Русского народа, которая в образе раскола старообрядчества абсолютизировала историческую плоть Русского Православия, отойдя самочинно от вселенскости. И это ведь было наследием Москвы, лишь особенно острые формы принявшим при Петре. Все остальное не исключало принципиально Святой Руси и не отрекалось от нее. Пусть недружелюбие проявлялось по отношению к Исторической Церкви, принимавшее и острые порой, даже кощунственные формы, поскольку воспринимал Петр церковность православную, как препятствие для тех или иных повелительных государственных начинаний. Пусть обнаруживалось порой неправоверие с высоты Престола или со стороны князей Церкви. Не было в этом ничего окончательного, сложившегося. То были уклоны, срывы, заскоки, чрезмерности. Отступления общего еще не было, а возникали только для него предпосылки, масштаба всероссийского. Могли быть индивидуальные жертвы отступления, но в национально-государственном плане оно себя еще не проявляет. Деформирующее воздействие отступления обнаруживает себя только в позднейших поколениях, по началу в формах относительно мягких, и количественно и качественно. Растет оно неудержимо, задевая своим темным крылом и церковные круги. На полпути резко останавливается его ход Отечественной войной, декабрьским бунтом. Как бы всем корпусом поворачивается Россия к Церкви, к Святой Руси.
Возникает Золотой век императорской России. Но увидать и оценить не значит еще освоить. Для отдельных русских европейцев то было личное спасение. До конца ли изживается, однако, отступление даже и для тех, кто себя со всей искренностью почитают теперь верными сынами Церкви, но в отношении которых отступление, в той или иной мере, есть уже нечто в сердце отстоявшееся, ибо наследственное принятое и общественно усвоенное?
Спасительно было для России и для многих и многих ее чад это опамятование, но только передышка то была на поступательном пути отступления. Усиленным темпом восстанавливается оно, как бы нагоняя упущенное, с эпохой «эмансипации». Оправданно возвеличена эпоха Великих Реформ. Но где здесь место для Святой Руси? Она обособляется. Она на виду, в почете, но как нечто, отдельной жизнью живущее. Символична Оптина пустынь. Лучшие люди едут туда. Иные воссыновляются ей. Для русского общества, от Церкви не отшатнувшегося, становится она местом паломничества. То своего рода поездки в родную Святую Землю. Но оттуда возвращаются «домой», в Россию европеизованную...
Даже и те русские европейцы, которые лозунг «домой» возглашают, имея в виду именно Святую Русь, воссыновляются ей с величайшим трудом, чудом Божией благодати (Ив. Киреевский). И самая Святая Русь их овеяна уже флюидами ей чуждыми, почему с известной настороженностью относятся к славянофилам те, кто ответственно стоят на страже церковности и государственности (Митрополит Филарет Московский и Николай I). Так было даже в Золотом веке — что же говорить об эпохе эмансипации? Святая Русь все более отчуждается от общих путей жизни общественной, государственной, даже церковной. Если не лишен общественного значения уход в затвор св. Тихона Задонского, то в большей еще мере симптоматичен уход в затвор епископа Феофана. Чистый воздух Православия, никакими флюидами не задетый, обретал св. Тихон, буквально дышавшей Св. Писанием, только в своей келии. Еще в большей мере было, очевидно, так для иерарха новейшего времени, которому выпала блаженная доля стать современным «отцом Церкви», всю полноту церковного ведения и душепопечения умевшего выразить, как живое слово.