Страница 13 из 15
Это не значит, что вне затвора нельзя было исповедывать Святую Русь, что ей прятаться надо было. Жила она и цвела. Не только не преследовали ее, но уважением, полным весом пользовалась она. Временами оказывалась она на гребне событий. Но жила она уже своей отдельной жизнью, причудливо переплетаясь с господствующей жизнью, но не сливаясь с ней. Сейчас, задним числом, с особенной явственностью обозначается чистое русло истинной церковности в окружении явлений близких, пусть даже отчетливо и демонстративно консервативных, но уже не в строгом церковном смысле. Назовем такие имена, как Каткова, Победоносцева, Гилярова-Платонова. Личное и «европейское» найдем мы в каждом из них. И не все, что они говорили и что делали, было всецело словом и делом Церкви. С несравненно большим правом еще можно говорить, конечно, об уклонении от строгой церковности применительно к науке церковно-академической. Отдельные явления строгой церковности, гигантские в своей духовной значительности, именно задним числом с особенной рельефностью устремляются к Небу на фоне массовой наукообразной продукции, порой, и даже по общему правилу, высококвалифицированной, с точки зрения профессиональной научности, но далекой от истового церковно-православного консерватизма.
Расцвет церковно-научной и церковно-общественной мысли, в большей или меньшей мере тронутой вольнодумством, является только стимулом для носителей духа Истины к вящему рвению «святоотеческому». В их творениях «вечное» становилось вновь остросовременным, как ответ на новый формы еретичества, причем ответ такой, который не просто был восстановлением церковной доктрины, колеблемой вольномыслием, но и огненной проповедью, свидетельствующей о грозной симптоматичности событий. Пророческим становилось вещание тех, на челе коих покоился перст Божий. Особо назван тут должен быть епископ Игнатий Брянчанинов, первый распознавший лик времени — даже под покровом благолепия Золотого века.
По общему правилу, однако, в молчании совершала свой подвиг Святая Русь. Как она цвела, можем мы подивиться, обозревая хотя бы многотомное собрание материалов епископа Никодима — жизнеописания подвижников XVIII и XIX вв. Чтение этого замечательного памятника с особенной явственностью показывает нам, в какой мере императорская Россия оказалась на высоте своего призвания в смысле образования как бы футляра, обеспечивающего возможность существования и процветания на Русской Земле Святой Руси. Велика в этом отношении заслуга Великой России. Но поскольку она сама все больше расцветала, в своем европеизме, вбирая в себя все больше русскую действительность, близились сроки для того, чтобы сказался и в нашем отечестве общий закон отступления.
Мы видим, как в западных формах отступления каждое его обнаружение рождает двойственность в тронутых им явлениях. Поскольку сохраняется обращенность непосредственная ко Христу-Богу, облагодатствованными остаются, в какой-то мере, и ущербленные отступлением формы церковности. Поскольку же эта тронутая отступлением среда, отвращаясь от Неба, враждебно завистливо устремляет свое внимание на покинутый им источник Истины, противопоставляя ему себя, как именно такой же источник, то решительно изменяется духовная окраска этой среды: антихристов лик обозначается — и уже нет меры злобствованию против истинной Христовой Церкви. Поскольку прикрытый образ являет отступление в Православии, облекаясь в переливчатые и неоформленные ризы вольнодумства, сложным становится и путь этого отступления, по началу принимающего облик благообразия привлекательного, вне всякого недружелюбия к церковной Истине.
Великая Россия! Разве есть что-либо предосудительное в этом лозунге? А между тем достаточно, чтобы Великая Россия перестала ощущать себя служительницей и хранительницей Святой Руси, как элемент вольнодумства, уже впитан ею. Пусть еще нет агрессивности против Святой Руси, а напротив, налицо полное к ней внимание и уважение — сдвиг начальный уже налицо. Дальше — больше расходятся пути. А в конечных стадиях этого расхождения «идеал» Великой России оказывается совершенно разобщенным с идеалами Святой Руси. И это надо сказать не только о движениях общественных, демонстративно направленных против русского исторического государственного строя, но порой можно сказать и о направлениях мысли благонамеренных, самых иногда демонстративно-монархических, но церковно-погрешительных или хотя бы церковно безразличных.
Особой темой явилось бы рассмотрение идейного состава императорской России, вплоть до самых последних моментов ее существования, под этим углом зрения. Под этим углом зрения может быть рассмотрена и история дальнейшая — весь процесс развертывания революции, вплоть до самых последних стадий, ныне наблюдаемых. Разве не являет собой «идеал» православно-русского отступления, до последних пределов доведенный — великодержавный, национально-шовинистический, во все краски русской культуры расцвеченный и даже церковно-православно-оснащенный — современный СССР? Именно так его готов принимать Западный миp в своем отступлении, объявляя СССР все тем же Третьим Римом, который был ему ненавистен в образе Исторической России и который стал для него приемлем в образе советчины...
В мрачных лучах поистине геенского огня, исходящего от этого оборотня Третьего Рима, встает во весь свой гигантский рост в своей роковой двойственности императорская Россия — властно вызванная к жизни гением Великого Петра, фигура которого, в своей тоже двойственности, лишь в этом свете получает полную разгадку. В контрасте же с этой двойственностью поистине Фаворским светом осияваются, в своей светлой однозначности, личности последних двух царей и особенно, конечно, Царь-Мученик и его Семья. В этих царях, а особенно в последнем из них, нарочито Промыслом Божиим показана была нам органическая возможность слияния воедино Великой России и Святой Руси. империя, как Третий Рим — разве не достойными императорами такой империи были два последних Венценосца, явивших собой выдержанный и законченный тип сознающих свою высокую миссию Удерживающих? И то, что кротчайший, но вместе с тем исполненный решимости Самодержец, готовый применить силу для ограждения несомого им венца, от Бога данного, но с такой же готовностью себя отдавший в искупительную жертву за предавший его народ, замкнул цепь Русских Православных царей, разве это обстоятельство, в контрасте с мрачным геенским огнем советского «Третьего Рима», не бросает апокалиптический свет на двуликость императорской России?
За что мы боремся? Что тщимся мы восстановить? Что хотим мы «реставрировать»? На эти вопросы можно с чистой совестью дать ответ перед людьми и перед Богом только в сознании разительного контраста этих двух светов, одновременно исходящих из поверженной ныне духовно в прах, а в своем темном оборотничестве господствующей над миром, императорской России. Недвусмысленно должны стать мы под охрану Света Фаворского, отшатнувшись от света геенского. Не в том дело, чтобы реставрировать отдельные элементы Великой России, как бы ни был каждый из них в отдельности привлекателен и полноценен. Даже не в том дело, чтобы восстановить, реставрировать всю императорскую Россию в Целом, в ее сейчас ныне так наглядно раскрывшейся роковой двойственности. Дело может идти только о том, чтобы реставрировать Православное царство Российское — Третий Рим, в его духовной сущности. Другими словами, дело идет о том, что реставрировать, в ее православной сущности, русскую душу.
Всецело должно быть отвергнуто отступление, как оно оказалось принято русским европейцем. Отвергнуто должно быть внедрившееся в нас вольнодумство. Ощутить должны мы снова связанность нашу принадлежностью нашей к Церкви, в ее неразрывной связанности с Православным царством. В своей полноте должен быть — актом свободной воли русского европейца — восстановлен церковно-православный консерватизм.
Как трудна эта задача, видим на опыте нашего свободного пореволюционного бытия. Являет ли наша свободная — единственно свободная! — Зарубежная Русь образ подобного восстановления души русского человека? Можно ли применить словосочетание Святая Русь к Зарубежной Руси, и это не только в смысле «бытового исповедничества» — есть ли в должной мере и такое? — а и в смысле более глубоком, обнимающем все наше сознание? Не утешительно то, что мы видим. А есть ли у нас достаточное основание возлагать надежду на невидимое? Ведь свободно живет Зарубежная Русь...