Страница 46 из 57
Учитель красноречия классической древности Квинтилиан говорил: "Говорить хуже, чем ты можешь, это не только небрежность, но и преступление, это вероломство, измена тому делу, которое принимаешь на себя". Если кто говорит не приготовившись: "это неуважение и невнимание к другим". Если кто говорит не вдумавшись, "это легкомыслие, недостойное мужа, это дерзость, подлежащая наказанию". В какой мере эти правила должны лишь усилиться в своей вескости для проповедника слова Божия! Значит ли это, что надо специально заботиться о форме проповеди, о красноречии ее? Нет! Как хорошо говорил блаж. Августин, красноречие должно следовать за мыслью проповедника как послушная раба, не будучи нисколько звана к ней. Красноречие, иными словами, не цель, а средство. Беда, если оно стало целью, беда, если проповедник задался целью нравиться своим словом. Кто желает нравиться людям, тот перестает быть служителем Истины. Говоря так, св. Григорий Двоеслов развивал свою мысль следующим образом: "тот враг Искупителя, кто добивается (хотя бы и хорошими средствами) быть любимым Церковью вместо Него. Это было бы то же самое, как если бы какой отрок, через которого бы жених пересылает подарки своей невесте, вздумал предательски привлечь к себе сердце ее и обольстить ее". Вообще для проповедника задача не в том, чтобы сказать красноречивее, а в том, чтобы сказать яснее и очевиднее. Одушевление?
Но оно должно быть подлинным, одновременно вызываемое и темой проповеди, и задачей ее — должно быть явлением духа и силы (I Кор. 11:4). "Слова, которые Я говорю вам, суть дух и жизнь" (Ин. 6:63). И здесь надо быть подражателями Христа Спасителя и апостолов. Гореть должен проповедник, но чем — христианской любовью. "Если я говоря языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий" (1 Кор. 13:1). То же и в отношении мудрости. Не в том дело, чтобы удивить ею слушателей, а чтобы раскрыть им Истину. Апостол предостерегает против того, чтобы "не думайте о себе более, нежели должно думать" (Рим. 12:3). Нет и не может быть повышенного чувства "своего", по отношению к содержанию и форме проповеди. "Все, что кем-либо сказано хорошего, принадлежит нам, христианам", — говорил Иустин, распространяя это правило даже на древнюю мудрость. Что же говорить о том, что принадлежит к составу церковной Истины? "Слово Божие не есть чужое для тех, кто повинуется Богу", — говорил блаж. Августин. Сила проповеди иногда всецело определяется именно тем, что нет своих слов у проповедника: а им говорит как бы Слово Божие. Тот, кто способен из недр своей памяти извлекать необходимое для речи, свободно черпая из источника Писания и святоотеческой мудрости, особо призван к проповедничеству.
Но значит ли, в частности, это последнее, что он может — не готовиться к проповеди? Выслушаем урок именно такого проповедника. "Церковные поучения должны быть заблаговременно сочиняемы, потому что всего предпочтительнее осторожность и предусмотрительность в таком деле, в котором малейшее небрежение влечет за собою гибельные последствия... И когда представим себе это, то, конечно, не удивимся, если и искуснейший не осмелится произнести ничего такого, что не приготовлено им предварительно со всем возможным тщанием и что не проверено не только собственным рассуждением, но даже суждением многих". А что касается нарочитой задачи приспособиться к слушателям, то тот же митр. Филарет (Московский) говорил: "Когда писатель или наставник говорит простолюдинам правильным степенным языком, они чувствуют себя ниже его и располагаются ко вниманию и уважению. А когда он подделывается под их грубое изломанное наречие, тогда они видят его ниже себя: потому что подражатель, естественно, ниже поражаемого, и вниманию их представляется не возвышенная идея, а пошлый вид актера, представляющего их быт". С соответственными изменениями можно то же самое сказать и относительно приспособления к мирской образованности особенно — к полуобразованности!
Просто надо говорить. Но простота не есть упростительство. О, как трудно дается простота — особенно, если ее нарочито искать. Тут мало знать правило, еще Квинтилианом формулированное, о том, что надо говорить не так, чтобы можно было тебя понять, а так, чтобы нельзя было тебя не понять. Сама по себе удобопонятность, допустимость, легкость речи не есть еще истинная простота. Простота в искусстве — высшее его достижение! — имеется тогда, когда нет в изображении ничего личного и лишнего, а явлено творение Божие, как оно отобразилось в сознании художника. Простота проповеди предполагает нечто иное и еще несравненно большее. Отец Иоанн Кронштадтский неоднократно возвращался к превознесению простоты, как свойства, сближающего нас с Самим Богом. Бог — прост, и все Божие, истинно Божие в человеке — просто, являя отблеск Божией Простоты.
Как же может проповедник приближаться к этой блаженной простоте? Он должен забыть себя, забыть все, всецело проникнуться предметом проповеди, всецело одушевиться стремлением слиться в осознании этого предмета с паствой — не со слушателями, не с аудиторией, а именно с паствой — во спасение их душ. Это или преодоление какого-то соблазна, или освоение какой-то истины, или память события святого, или ублажение угодника Божия, или прославление Богоматери или хвала Богу в Святой Троице, или во Христе назидание. Это неизменно — вознесение от земли к небу. "Горе имеем сердца!" Пусть человеческое будет все-таки приобщено, по немощи нашей неизбывной, к нашему слову — не будем этим смущаться.
Только бы не было в проповеди ничего лично-человеческого, никаких счетов, никаких обид, никаких никому поклонов, никакого самоублажения. Личное должно быть исключено из проповеди даже если оно обусловлено соображениями не корыстно-личными, а желанием утвердить правду, побороть неправду, похвалить заслуживающего похвалу, укорить заслуживающего укоризну. Личное слово обличения оправдано может быть только если оно вызывается крайней необходимостью предостеречь паству против губительного соблазна — и это как последняя мера пастырского душепопечения. Пусть из человеческого останется одно — наша немощь. Смиримся и покроет Господь нашу немощь и явит Свою Силу. Получат назидание, получат помощь, получат утешение и ободрение, услышат спасительную укоризну, ощутят целительный страх наши духовные чада, как ни убог будет раздавшийся с амвона глас. В такой всецело пастырской проповеди благодать действует, приближаясь к тому, как это происходит в Таинствах: только бы то был послушливый Христу глас пастырской совести, не лукавнующей. В такой проповеди осуществляется обетование, произнесенное над склоненной главой хиротонисаемого: "Божественная благодать оскудевающее восполняет".
Должна ли быть непременно эта проповедь — "своя"? Может ли для проповеди существовать какая-нибудь этика в деле использования чужого материала — наподобие того, как это происходит с авторством в литературе? Самым решительным отрицанием надо ответить на эти вопросы. В Церкви все общее. Можно широко пользоваться в каких угодно формах не только Словом Божиим, не только Святыми Отцами, но и тем проповедническим материалом, который находится в руках батюшки. И не только не надо стараться сказать что-то "свое", а скорее надо бояться этого — как бы не погрешить в Истине этим "своим"! Идти проторенными путями — в этом не слабость, а сила, поскольку речь идет о Церкви. Можно и цитировать, называть имена, — но это имеет только одну цель: усилить убедительность сказанного ссылкой на высокий авторитет источника. Радикальная разница есть между выступлениями в печати и словом, произнесенным с церковного амвона. То, что за своим именем помещается в прессе, подчиняется законам авторства, и плагиатом будет печатание чужого в качестве своего. То, что сказано с амвона — однократно и остается жить только в сердцах слышавших, — как голос Церкви. Может быть и просто прочтена чужая проповедь. Это, конечно, свидетельство немощи, но не надо ее стесняться.
Забота пастырская может проявляться здесь в выборе текста, и это не только в смысле формального его соответствия дню, но и в смысле нахождения отклика в нем на что-то, волнующее паству. Тут кстати будет сказать вообще о темах проповеди. Чему они должны быть посвящены?