Страница 7 из 57
"Такие мысли не оставляют меня день и ночь, сушат во мне мозг, истощают плоть, лишают бодрости, не позволяют ходить с поднятыми высоко взорами". Не о начальстве думать, а о том, как бы самому очиститься: умудриться, а потом умудрять; стать светом, а потом просвещать; освятиться, а потом освящать...
"Когда же сиё будет?" — скажут некоторые. "На это какой дать вам ответ, преименитые?" — спрашивает риторически св. Григорий. И даёт знаменитый ответ: "В таком деле и глубокая старость — не долговременная отсрочка. Ибо седина с благоразумием — лучше неопытной юности, рассудительная медлительность — неосмотрительной поспешности, кратковременное царствование — продолжительного мучительства, подобно как малая доля драгоценности предпочтительнее обладания многим, не имеющим цены и прочности, небольшое количество золота — многих талантов свинца, малый свет — великой тьмы". " Знаю, чьи мы служители, где сами поставлены и куда готовим других. Знаю величие Божие, и человеческую немощь, а вместе и силу. "Небо высоко, земля же глубока (Пр. 25:3). И кто из низложенных грехов взойдёт на небо?" Это сделало меня смиренным, восклицает он. Бог и Небо — предмет наших желаний и исканий. Соответственно достоин должен быть и невестоводитель, уневещивающий души. "И боюсь, чтобы связав мне руки и ноги, не извергли меня из брачного чертога…" "Хотя…" И тут открывает св. Григорий тайну! Принесён он в дар Богу по материнскому обету. И сам он, уже добровольно, отдал себя Богу — отдал всё: имение, знатность, здоровье, дар слова. Всему предпочёл он Христа — и стал учиться умерять гнев, обуздывать язык, уцеломудривать око, укрощать чрево, попирать земную славу.
"И в этом (безрассудно говорить, однако же пусть будет сказано) стал я не хуже, может быть, многих". Но разве достаточно он себя очистил, чтобы править другими? Особенно в то страшное время, когда, кажется, изгнан из сердца всякий страх, когда благочестие выражается в том лишь, что осуждается нечестие других, когда ловят грехи других не для того, чтобы оплакивать их, а чтобы пересудить и язвы других взять в оправдание своих собственных! Так и миряне и священники: какие люди, такой и жрец (Ос. 4:9).
О, если бы то была борьба за истину! "Я желал бы и сам быть в числе подвизающихся и ненавидимых за истину, даже похвалюсь, что действительно принадлежу к их числу. Ибо похвальная брань лучше мира, разлучающего с Богом. Посему и Дух вооружает кроткого воина (Иоиль 3:11) как способного вести хорошо войну". Но ныне спорят за милости, а прикрывают это верою, делаясь позором во всякое время и во всякой вещи, услаждая нечестивых зрелищем христиан поругаемых. "Ужели подвизающийся за Христа не по Христову угодит тем Ему (2 Кор 10:4), ратоборствуя за Него недозволенным образом?" Не боится он внешней брани, восстающего на Церкви зверя (Юлиана), хотя бы грозил он огнём, мечём, зверями и пр. "На всё есть у меня одно врачевание, один путь к победе, и это — (похвалюсь во Христе) смерть за Христа". Но где мудрость, благодать, которая вооружит на брань против козней лукавого на поприще священства? "Признаюсь, что я немощен для такой борьбы, а потому и повернулся спиной, скрыл лицо в бегстве. От полноты огорчения возжелал я сидеть в уединении и молчать, зная, что время лукавого…" А борьба внутренняя! "Пока не побеждена мною, по возможности, персть (плоть), пока не очищен ум, пока далеко не превосхожу других близостью к Богу, не безопасным признаю принять на себя попечение о душах и посредничество между Богом и людьми, что составляет также долг иерея".
Нужно быть Моисеем, чтобы безнаказанно приближаться к Богу! А сколько ещё примеров даёт Ветхий Завет! А Новый! На уста св. Григория приходят бесчисленные изречения из Библии, изображающие, каким должен быть человек, чтобы он мог стать "почётным членом тела Христова".
Вот — оправдания бегства! Что же заставило пренебречь ими? Помимо сердечного взаимного расположения, прежде всего — седины отца и матери, обет помощи им данный, нарушение которого устрашило Григория так, что он презрел само любомудрие. Он счел лучшим быть честно побеждённым, чем одержать победу со вредом и незаконно. Но была и ещё причина: вспомнил он о прор. Ионе! Тот бежал — неужели не понимая всю тщетность замысла? Нет, бегство его было жестом скорби в предвидении того, что благодать переходит к язычникам. Всё одно. Он прекословил Богу: не решается на это Григорий. Долго находился он между двумя страхами, и победил страх оказаться непокорным. Посему повторяет он слова своего Владыки, призываемого как овцу на заклание (Ис.53:7): "Не воспротивился, не отступил назад" (Ис. 50:5). "Видишь благую покорность — возврати благословение" — обращается он к отцу.
***
Во многих других местах возвращается св. Григорий к изображению пастырства. Примечательно слово, по рукоположении его в епископы, сказанное им отцу в присутствии Василия Великого. "Снова на мне помазание и Дух, и опять хожу плача и сетуя" (Пс. 34:14) — так начинается оно. Помазанность Духом так страшна, что радость смешивается с ужасом. И тут уступает он принуждению и ищет руководства у отца, прося научить " при кротости строгому обращению, при производстве дел веселости и спокойствию", просить указаний "кого пасти палицей", и кого пасти свирелью, когда выводить на пастбища, и когда сзывать с пастбищ, как вести брань с волками, и как не вести брани с пастырями, когда обезумели пастыри сделались бессмысленными (Иер. 10:21) — как не стать худым пастырем, который самого себя пасёт, а не овец. Не раз слышим мы и в других словах, как снова и снова лишь принуждением возвращается Григорий из любезного сердцу его безмолвия, с беспрепятственной возможностью беседовать с самим собой и Духом. Но тот же Дух требует обращения к деятельности пастырской — и подчиняется Григорий: начинает искать пользу для себя в пользе других, приводя к Богу людей. Целая и благоустроенная Церковь не предпочтительнее ли одного человека!
Поскольку же становится он в связь личную с паствой, новые чувства берут верх, и уже иные ноты звучат в его слове. Так например, было по возвращении в Константинополь после Максимовой попытки занять престол его. Горит он желанием скорее соединиться с паствой — в уверенности, что и она горит тем же желанием. "Смотрите, какова вера: и за себя уверяю, и за вас ручаюсь". Хоть и претит ему город, "но не хватает терпения жить более в разлуке". Теперь обратное! Удалился он по принуждению, а возвращается не только по доброй воле и охотно, но и "ноги сами шли". "Подлинно, один день составляет целую человеческую жизнь для тех, кто страдает любовью". Пастух скорбит об овце, птичка горюет о гнезде, один свирелью зовет заблудшую овцу и радуется об одной больше, чем обо всем стаде, а другая летит к гнезду и обнимает птенцов крыльями. "Какая же привязанность должна быть у доброго пастыря к словесным овцам, за которых он подвергался уже опасности, так как и сие усугубляет любовь". А кончает он слово замечательным изображением любомудрого во Христе человека, то есть такого, в котором Дух всецело господствует, позволяя преодолевать всё внешнее и мирское, живя о Господе. Ничто не имеет над ним власти: всё он перенесёт! Будут хулить — утешится, будут клеветать — станет молится, ударять в десницу — подставить бы и третью, если бы была, будут ругаться — то терпел и Христос. Всё примет с Богом.
"Сколько бы ни были многочисленны его страдания, всё еще многого не достаёт: уксуса, желчи, тернового венца, тростникового скипетра, багряницы, креста, гвоздей, распинаемых разбойников, мимо ходящих и хулящих". Вот тот идеал, который стоит перед ним, ибо всю мудрость видит в одном: бояться Бога. Потому бесстрашно возвращается он, всё попечение возлагая на Бога в Троице сущего, желая лишь Ею озариться совершеннее и чище.
***
Поучительно истолкование св. Григорием того, как надлежит пользоваться словом — этим мощным орудием воздействия на пасомых, которых надо вести не принуждением, а убеждением, если желать их спасения. Мера, добрый порядок — вот общий закон: " никто не будет ни мудр более надлежащего, ни законнее закона, ни блистательнее света, ни правильнее правила, ни выше заповеди". Господь установил пастырство — начальствующих, но и тут установил разность — первое апостолов, второе пророков, третье пастырей и учителей. Какая задача последних? Мера в пользовании и просвещении. Мера во всём! И не все должны быть учителями и толкователями. "Говорить о Боге — великое дело, но гораздо больше — очищать себя для Бога, потому что "в лукавую душу не войдет премудрость" (Прем. 1:4). "Учить дело великое, но учиться дело безопасное. Для чего представляешь себя пастырем, если ты овца?" Если ты о Христе муж — вещай Божию премудрость, а если ты младенец? "Говори, когда имеешь нечто лучшее молчания, но люби безмолвие, где молчание лучше слова". Чем выше предмет, тем сильнее опасность: на что полагаться? На ум, на слово, на слух? Постигать умом трудно, изобразить словом невозможно, найти очищенный слух — всего труднее! Смиренномудр не тот, кто говорит мало, при немногих и редко, но тот, кто скромно говорит о Боге, кто знает, что сказать, о чём помолчать.