Страница 11 из 51
Но как тогда, так и сейчас для нас этот «парадный вход», так внушительно обставленный и украшенный со всей роскошью и величием – только приглашение, только зов на подвиг, только призыв потрудиться, пролить кровь, расточить свое богатство, неправедно стяжанное, ради того, что ждет там, в конце,– по благополучном завершении подвижничества, после многотрудного путешествия по сложному лабиринту испытания, искушения нашей веры и любви, нашей самоотверженности и отреченности от мира сего. Этот торжественно убранный зал с поучительными изображениями и многозначительными символами, это торжественное, точно неземное, возвышеннейшее пение, сладчайшее благоухание фимиама, напоминающее воздух райский, уносящийся в небо радостный колокольный перезвон – ведь все это только отблеск неба на земле, только отражение, только указание на то, чтО там – в конце пути – для тех, кто решится и пойдет до конца. Но кто из нас идет дальше этого парадного входа? Кто входит в эту таинственную дверь и решается идти в глубь темного коридора?
А если кто и входит и осмеливается несколько углубиться, то вскоре уже, испугавшись темноты или холодного дуновения, таинственных шорохов, одиночества, а более всего влекомый разного рода привязанностями к тому, что осталось позади и должно быть уже навсегда погребено за той дверью, угрызаемый какой-то многосложной тоской и скукой, как будто вспомнив, либо что забыл еще что-то взять с собой крайне необходимое в дороге, либо что не успел еще с кем-то попрощаться перед своим дальним путешествием,– спешит назад. И вот, мы так и толчемся в этом «зале ожидания», в парадном вестибюле, по-разному объясняя свое промедление, из-за которого не начинаем путь. Редко кто все-таки войдет и будет идти в этом полумраке, лишь угадывая где-то далеко впереди слабые отсветы проходов, воодушевляемый верой, укрепляемый надеждой достичь того, чего здесь, на земле, и вообразить себе нельзя. Но нет уже той решимости у нас, той горячности сердечной: мы чаще всего так и остаемся навсегда в этой прихожей, разговаривая о том о сем, попиваем чаек, отдыхаем на балкончиках, любуемся земными цветами, земными садами и многозначительно приводим цитаты из книг, рассказывающих о том, что бывает там – в конце, если открыть вот ту дверь и пойти туда и идти долго, долго. Мы даже удивленно подымаем брови и стараемся придать лицу особенно серьезное выражение, когда читаем о том мире.
Но вскоре уже опять принимаем вялую позу, беззаботное выражение, зеваем и вдруг рассказываем какую-нибудь совсем уж смешную историю, не имеющую никакого отношения к тому, почему мы здесь. Так и живем изо дня в день, из года в год; даже поем о том мире, читаем, молимся, кадим, пишем иконы, до блеска трем церковную утварь – в общем, делаем многое, чтобы сохранить память и знание о том прекрасном мире, который отделен от нас этим долгим, узким коридором…
Где мы находимся?
Авва Дорофей пишет: «Мы подобны людям, которые, имея намерение идти во Святой град (Иерусалим) и выйдя из одного города, некоторые прошли пять верст и остановились, другие прошли десять, иные совершили и половину пути, а иные нимало не прошли по нем, но, выйдя из города, пребывают вне ворот, в смрадном предместье его. Из тех же, которые находятся на пути, случается, что некоторые пройдут две версты и, заблудившись, возвращаются, или, прошедши две версты вперед, отходят пять назад; другие же дошли до самого города, но остались вне его и не вошли внутрь города. То же бывает с нами; ибо некоторые из нас оставили мир и вступили в монастырь, с намерением стяжать добродетели; и одни сделали немногое и остановились; иные больше, а другие совершили половину дела и остановились; иные вовсе ничего не сделали, но думая, что вышли из мира, остались в мирских страстях и в злосмрадии их; иные совершают немного доброго и опять разоряют это; а некоторые разоряют и более того, что совершили. Другие же хотя и совершили добродетели, но имели гордость и уничижали ближнего, а потому не вошли во град, но пребывают вне его. Следовательно, и эти не достигли своей цели; ибо хотя они дошли до самых ворот града, но остались вне его, а потому и сии не исполнили своего намерения.
Итак, каждый из нас должен замечать, где он находится; вышел ли он из своего города, но остановился вне ворот в смрадном предместье его; или прошел мало, или много; или достиг до половины пути; или идет две версты вперед и две назад; или дошел до града, но не мог войти в него»36.
А мы, выйдя из города, сели у ворот и с наслаждением обоняем смрад, исходящий из-за стен его. О «Иерусалиме», кажется, и вовсе уже позабыли, забыли и о том, ради чего вышли из злосмрадного того града, не помним, куда намеревались идти. Может быть, нам и желалось только немного свежего воздуха и мирной деревенской простоты, сельского простора и тишины и лишь обманывали себя и других, что выходим из града путешествовать в Иерусалим? Мы выдумали уже: «Только живи в монастыре, только не возвращайся в мир, только не согреши тяжко, живи здесь как-нибудь – и этого тебе достаточно, ты избежишь ада». А то и так: «Ну, про блаженства не дерзаем помышлять: лишь бы в аду не мучиться». Но это все только самообман, ложное смирение – на самом деле только боязнь труда, удаления от полюбившегося мирского и страстного, страх перед дальним странствованием. Святой Златоуст говорит: «Многие безрассудные желали бы только избавиться геенны, но я считаю гораздо тягчайшим геенны наказанием не быть в той славе; и тому, кто лишился ее, думаю, должно скорбеть не столько от гееннских мучений, сколько о лишении небесных благ, ибо это одно есть тягчайшее из всех наказаний»37.
Мучение любви
Отречение Петра: Тогда Господь, обратившись, взглянул на Петра…38 Петр, при всем замешательстве своем, заметил это: взор Учителя и Господа проник в его сердце. Казалось, он снова слышит роковое предсказание: прежде нежели пропоет петух, отречешься от Меня трижды39…
Не образ ли это Страшного суда? Не так ли взглянет на нас Христос с болью, с укором, с кротостью и вместе с сожалением? Вот и весь Суд! Теплый, светлейший взор, полный любви и скорби,– как он будет страшен, мучителен сердцу, предавшему эту любовь! Душа сама тут же вспомнит все – сколько раз, где и когда предавала она. Вот они и «книги судные», вот и «свитки» с перечнем грехов, вот и огонь сожигающий, и червь неусыпающий, и холод тартарский…
«Говорю же, что мучимые в геенне поражаются бичом любви! И как горько и жестоко это мучение любви! Ибо ощутившие, что погрешили они против любви, терпят мучение, вящее всякого приводящего в страх мучения; печаль, поражающая сердце за грех против любви, страшнее всякого возможного наказания… И вот, по моему рассуждению, гееннское мучение есть раскаяние»40.
Троекратное пение петуха! Троекратное отречение! Еще не рассвело, еще только приближается крестный день испытания веры – Страстная Пятница, еще только предрассветные напоминания о грядущем дне Страшного суда, грозных событий, пока еще ночь… Впереди у человечества еще тяжкие искушения, соблазны антихристовы, еще сколько должна испытываться вера православная… А мы, греясь у костра, разнеживаясь теплом обманчивого сиюминутного покоя, уже не трижды, а многажды отверглись Христа, продолжаем отвергаться…
И вот, после зова ангельской трубы на рассвете восьмого дня скажут безмолвно святейшие очи – скажут кротко, тихо, скорбно: «Ты отвергся Меня», и отвернется от нас Божественный лик. Вот и все! Но какой суд страшнее этого? Что может быть больней?
Душа, душа! Все-то ты тогда припомнишь! Когда теряем близкого человека, как тогда проходит перед очами памяти сердца все плохое и горькое, что когда-либо сказали, сделали ему! Как жжет, режет душу всякое такое воспоминание, протягивается через сердце, как нить с жесткими на ней узелками, рвет, мучит душу: «Зачем, зачем я это говорил? Зачем я это делал?». Эти вопросы, как пиявки, сосут из сердца всю жизнь, выедают мир, все хорошее, раздирают на части весь состав душевный, само тело иссыхает, томится. И это бывает уже теперь…
Помнить, помнить этот взгляд на Петра. Не смерти надо страшиться, не ада, а того вот, как на Петра, кроткого взгляда!
Без страха
Мы все как будто хотим любить Господа, но нам все как-то «некогда». Мы все желаем молиться Богу, но все время что-то надо еще доделать. На самом деле мы ищем лазейку, чтобы убежать от молитвы и других трудов, требующих самоотвержения, так как это самое нелегкое для нас занятие. Это ведь борьба, это распятие. А как жаль себя! Какое это уже неслыханное геройство сегодня – распяться в молитве, какая редкость! Почему же так невыносимо трудно стало сегодня молиться? Ясно почему: этот мир – старый колдун, он пристально вглядывается в нашу душу немигающим взглядом, манит гипнотической силой, настойчиво влечет в свою паутину. Видит, чует он все тонкие ниточки, тянущиеся из нашего сердца; все эти страсти и страстишки, хотения, похотения, желания, привязанности – все эти паутиночки, протянутые к лапам паука; и мы липнем, все более затягиваемся в его петли и путы. А паук набрасывает петлю за петлей, манипулирует этими ниточками, обходит свои жертвы, проверяет, не ослабели ли узы, бойко ли еще противится жертва, и опять налагает петли и узелки. Под «гипнозом» мира мы сами идем медленно в змеиную пасть. Большой опыт у врага – отводить нас от Бога и ото всего богоугодного. Как рвануться, где отыскать в себе этот порыв, рывок – прочь от пасти драконовой?