Страница 4 из 8
Иоанна Кронштадтского, - что в церкви во всех ее службах, в таинствах и молитвословиях дышит дух святый, дух мира, дух жизни и спасения"15. "Каждое слово Св. писания, каждое слово Божественной Литургии, утрени и вечерни, каждое слово священнотаинственных молитв и молитвословий имеет в себе соответствующую ему и в нем заключающуюся силу, подобно знамению Честнаго Животворящего Креста. Такая благодать присуща каждому церковному слову, ради обитающего в церкви Ипостасного вочеловечившегося Божия Слова, Которое есть Глава Церкви"16.
Из сказанного о силе и назначении внешних церковно - богослужебных действий в деле освящения человека ясно, что наши обряды поистине являются как бы проволоками, через которые распространяется от заряженной батареи электрический ток. Конечно, существо освящения не в обрядах, не в внешних знаках, - существо освящения в силе Св. Духа, в силе Любви Божественной, пригвожденной к кресту и Своею кровию омывающей грехи человечества. Нет другого имени под небом, которым надлежало бы нам спастись, как имя Господа Нашего Иисуса Христа (Деян. 4, 12). Но ведь это имя должно быть произнесено телесными устами, должно быть и исповедано. Сердцем бо воруется в правду, усты же исповедуется во спасение (Рим. 10, 10). Вера начинается в сердце и непременно вследствие призывающей Благодати Божией (Никто же может прийти ко Мне, аще не Отец, пославый Мя, привлечет его - Иоанна 6, 44), но спасительной она становится только после исповедания устами, когда будет самим верующим внешне проявлена. Помолюся духом, помолюся же и умом, воспою духом, воспою же и умом (1 Кор. 14, 15), говорит св. Апостол. В этих словах св. ап. Павел различает молитву "духом" и молитву "умом". Что здесь понимать под молитвой "духом"? Очевидно, под молитвой "духом" надо разуметь то таинственное внутреннее озарение от Св. Духа, которое так необходимо для начала нашей молитвы, как необходима призывающая благодать для начала веры.
Как во всем довольство наше (способность наша) от Бога (2 Кор. 3, 5), так и в этом случае: О чесом бо помолимся, яко же подобает, не вемы, но Сам дух ходатайствует о нас воздыхании неизглаголанными (Рим. 8, 26). Но если "молитва духом" есть веяние божественной благодати, то ясно, что "молитва умом" есть дело самого человека. Если "молитва духом" есть действие сокровеннейшее, таинственное, то "молитва умом" как дело существа духовно - телесного должна обнаружиться и во вне, телесно"17. Давая апостолам пред Своим вознесением заповедь о проповедании Евангелия, Господь наш Иисус Христос сказал: Кто будет веровать и креститься, спасен будет: а кто не будет веровать, осужден будет. (Марка 16, 16). В Церковь Христову вводят вера как внутренний, невидимый акт и крещение как внешнее, видимое действие. Для спасения необходимы то и другое, но существо дела в вере, и потому один внешний акт без внутреннего ведет только к осуждению.
Вместе с заповедью о проповедании Евангелия Господь дал обетование, что уверовавшие будут совершать чудеса и знамения. Но как? Одной ли силой веры? Нет. Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов; возложат руки на больных, и они будут здоровы (Марка 16, 17-18). Таким образом, для обнаружения спасительной силы Божией являются необходимыми, кроме веры как внутреннего акта, и внешние действия: в одном случае слово - в произнесении Имени Божия, в другом - телесное движение определенного характера, например, возложение рук. "Итак, все сокровища спасения, благодатные и духовные, быв заключены в вещественные сосуды, приемлются чрез тело. Тело соприкасается вещественному, сокрывающему в себя духовно-благодатное, и передает сие благодатно-духовное духу нашему, в котором приятелище и вместилище для того устрояется чрез духовные настроения", - говорит еп. Феофан18. Конечно, наш кичливый ум, особенно если он подавлен тьмой греха или находится в отчуждении от живого источника церковной жизни, не может принять этой истины, последнее основание которой, разумеется, находится исключительно в воле Божией, благой и совершенной.
Учение Св. Церкви нашей о действовании благодати Божией чрез телесные посредства представляется в глазах "иудеев" соблазном, а для "эллинов" кажется безумием. Одни никак не могут совместить с понятием о величии Бога добровольного Его уничижения, другие же совсем не допускают, чтобы для Бога, Личного Духа, было возможно откровение в телесных вещах. На возражение первых ответим словами церковного писателя 3-го века Тертуллиана: Ничто так не достойно Бога, как спасение человека. А современным "эллинам" напомним слова псалмопевца: Образумьтесь, бессмысленные люди! когда вы будете умны, невежды? Насадивший ухо не слышит ли? и образовавший глаз не увидит ли? (Пс. 93, 8-9). "Не дивись, - скажем словами о. Иоанна Кронштадтского, - что в вещественных образах является Бог и даже говорит устами образа, ибо вся возможна суть у Бога (Марка 10, 27). "Когда нужно было, Он чрез ослицу проговорил человеческим голосом. Что невозможно для Бога, Который может оживотворить камень?"19.
Часть III
В предыдущей главе мы установили понятие об обрядах как необходимых телесных посредствах благодатного освящения верующего человека. Несомненно, в этом именно смысле св. Василий Великий называет обряды церковные догматами от предания20.
Впрочем, должны здесь оговориться, что при столь значительном множестве обрядовых действий, существующих в нашей церкви, мы не можем утверждать, что всякий обряд есть непременный и безусловный проводник благодатного воздействия на человека.
Епископ Феофан уподобляет внешний чин церкви ризе Господней. Великое множество людей теснило нашего Спасителя постоянно во время Его прохождения по городам и весям Палестины, великое множество касалось Его одежды; но исцелилась чрез одежду только кровоточивая.
Для души младенчески-верующей, искренно жаждущей общения с Богом, Господь открывается на всяком месте, во всякой вещи, потому что искупительная смерть Богочеловека устранила средостение (Ефес. 2, 14) и плоть, обожившаяся в Первенце из мертвых, по единству естества, стала теперь способна к этому обожению во всем мире, во всякой вещи. В Ветхом завете богослужение непременно приурочивалось сначала к скинии, а потом только к храму Иерусалимскому, оно непременно выражалось в определенных внешних действиях и церемониях, из которых ни одно не имело своего собственного значения проводников благодати освящения, а только значение символическое, потому что Иисус не у бе прославлен (Иоан. 7, 39). Так что и слова Иисуса Христа, сказанные самарянке (Иоан. 4, 23-24) о том, что должно наступить время, когда истинные поклонники будут поклоняться Богу духом и истиною не в Иерусалиме и не на горе, совсем нельзя понимать в том сектантском понимании, по которому Господь будто бы этими Своими словами воспрещает молиться в храме или вообще молиться открыто, а равно сопровождать молитву каким-либо внешним действием.
Богослужение ветхозаветное, так называемое обрядовое, было Богопоклонением во плоти, в известных формах, не одухотворенных живым действием благодати Божией, поэтому не могло быть и освящающим человека; а как лишенное творческого начала, оно было замкнутым в строго определенные формы, причем эти обряды как формы, символически изображавшие будущие предметы и явления времени Мессии, были для еврея строго обязательны. Не таково Богопоклонение в Новом Завете. Здесь богослужение совершается уже в "духе и истине": не чувственные движения и обрядовые действия являются господствующими, а дух благодати, одухотворяющий самые внешние богослужебные формы, и обряды наши уже - не символы, но истинное явление спасающей силы Божией, которая, правда, и в Новом завете действует чрез телесные посредства, потому что обращена на существа духовно-телесные, но не подавляет ими свободного духа человеческого, а напротив, оживляя его, может разнообразить формы Богопоклонения до бесконечности21. Велико разнообразие обрядов в православной церкви, как велика и сила веры, которая оживляет церковь и, проходя чрез общецерковное сознание, как чрез призму, преломляется в массе разнообразных оттенков в отдельных душах верующих. И вот, каждая верующая душа, непременно усты исповедающая во спасение, несет в общую сокровищницу свое исповедание, которое не может не вливаться во внешние видимые формы.