Страница 44 из 82
Возвращение патриарха Тихона к церковному управлению было тяжелым ударом для обновленчества, от которого оно уже не смогло оправиться. Верующий русский народ массами покидал этих лжепастырей, запятнавших себя иудиным грехом, и объединялся вокруг своего патриарха-исповедника2.
Тем не менее, обновленчество представляло собой еще мощную организацию, продолжавшую пользоваться поддержкой властей. Поддержка эта выражалась прежде всего в так называемой "легализации", которой обновленцы добились с самого начала своего возникновения. Термин "легализация" — весьма специфичен и труден для понимания в силу исключительного "своеобразия" советской законодательной системы.
Но без преувеличения можно сказать, что после освобождения патриарха Тихона обновленчество медленно, но неуклонно пошло на спад и после войны окончательно исчезло с исторической сцены, хотя его последствия и наложили свой трагический отпечаток на Русскую Православную Церковь. Последней надеждой обновленцев и их покровителей оставалась смерть патриарха Тихона, надежда на то, что, потеряв патриаршее церковное возглавление, русские архиереи не смогут самостоятельно управлять Церковью и снова потянутся к обновленческому Синоду, влекомые столь трудно искоренимой привычкой иметь над собой хоть какое-нибудь "начальство". Надежды эти на смерть патриарха удивительно скоро сбылись.
Патриарх Тихон после освобождения
29 июня в "Известиях ВЦИК" под рубрикой "Среди церковников" было опубликовано Послание Патриарха, выпущенное им накануне: "К архипастырям, пастырям и пасомым Православной Церкви".
В нем патриарх отказывался признать над собой приговор "Живоцерковного Собора" и отвергал обвинения, предъявленные ему этим Собором: в политической контрреволюции он неповинен, так как уже в 1919 году он в официальном документе призвал Церковь к невмешательству в политику.
"Конечно, — писал патриарх, — я не выдавал себя за такого поклонника Советской власти, каким объявили себя церковные обновленцы, но уж и не такой контрреволюционер, каким представляет меня "Собор". Тут же патриарх заявлял: "...Я решительно осуждаю всякое посягательство на Советскую власть, откуда бы оно не исходило".
Это была предельно допустимая уступка советской власти перед лицом тотального насилия. Момент выхода патриарха Тихона из тюрьмы запечатлен очевидцами: "Многотысячная толпа задолго залила всю площадь около тюрьмы. Вдали стоял экипаж. Большой отряд чекистов по обе стороны толпы образовали коридор от ворот тюрьмы к экипажу. После долгого ожидания раскрылись ворота и показался Патриарх. Длинные всколоченные седые волосы, спутанная борода, глубоко впавшие глаза на осунувшемся лице, ветхая солдатская шинель, одетая на голое тело. Патриарх был бос...
Потрясенная многотысячная толпа, как один человек, опустилась на колени и пала ниц... Медленно шел Патриарх к экипажу, обеими руками благословляя толпу, и слезы катились по его измученному лицу..."
В некоторой мере радость встречи Патриарха омрачалась опубликованным его "покаянием" перед советской властью.
Чем оно вызвано и как объяснить поведение патриарха, который незадолго до этого предал советскую власть анафеме, и вдруг... призывает к покорности ей?
Трудно ответить на такой естественный вопрос. Но известно, как лукаво большевики играли на его любви к людям и Церкви. Они не упускали случая подчеркнуть, что вся проливаемая верующими кровь имеет своей причиной позицию Патриарха. Особенно многозначителен в этом смысле был московский майский процесс 1922 года, в котором Патриарх был в качестве свидетеля3.
Все эти жертвы вменялись в вину Патриарху Тихону в связи с его церковно-политической позицией. Может быть, чрезмерной жалостью к этим невинным страдальцам и объясняется его "покаяние?"
Обновленческая церковь с выходом патриарха Тихона начала таять на глазах. А деятельность обновленцев в некотором смысле была более опасна для Православия, чем деятельность открытых в своей ненависти к нему большевиков. Ложь внутри Церкви — ужаснее лжи где бы то ни было.
Патриарх признал все постановления обновленцев недействительными. Действия и таинства, совершаемые обновленцами, отпавшими от Церкви (епископами и священниками), он объявил безблагодатными и не имеющими силы.
Патриарх предложил всем, уклонившимся в грех священникам и епископам, принести покаяние и возвратиться в лоно единой Вселенской Православной Церкви. Многие покаялись. Такой поворот событий заставил советскую власть изменить свою "церковную" политику и принять новую тактику разложения Церкви. Они стали искать такого канонически безупречного епископа, который согласился бы служить ей, не нарушая канонов.
Все уступки, какие делал патриарх Тихон, не удовлетворяли советское правительство. Духовной свободы патриарх Тихон не отдавал. Канонически поставленный патриарх, при всех своих "раскаяниях", не соглашался служить советской власти так, как ей бы хотелось. Те же из епископов, которые соглашались на подобное служение, эти самые каноны нарушали. Патриарх Тихон так и не перешагнул эту тонкую грань.
25 марта 1925 года, в день Благовещения, патриарх Тихон скончался. Существует версия, что его отравили в больнице. На следующий день было опубликовано его предсмертное "Воззвание", которое специалисты долгое время считали по многим причинам подложным4, и в котором он призывает паству к лояльности к советской власти.
На одном из венков от зарубежных представителей было написано: "Мученику религии".
После смерти Патриарха Тихона
12 апреля, после торжественного погребения патриарха Тихона, в Донском монастыре, в присутствии 60 архиереев было оглашено его завещание о порядке Местоблюстительства (составлено 7 января 1924 года), согласно которому он назначал себе трех преемников: митрополита Кирилла Казанского, митрополита Агафангела Ярославского и митрополита Петра Крутицкого.
"В случае Нашей кончины, — говорилось в завещании, — Наши Патриаршие права и обязанности, до законного выбора нового Патриарха, предоставляем временно Высокопреосвященному митрополиту Кириллу (Смирнову). В случае невозможности по каким-либо обстоятельствам вступить ему в отправление означенных прав и обязанностей, таковые переходят к Высокопреосвященному митрополиту Агафангелу (Преображенскому). Если же и сему митрополиту не представится возможности осуществить это, то Наши Патриаршие права и обязанности переходят к Высокопреосвященному Петру (Полянскому), митрополиту Крутицкому.
Доводя о настоящем Нашем распоряжении до общего сведения всех Архипастырей, пастырей и верующих Церкви Российской, считаем долгом пояснить, что сие распоряжение заменяет таковое Наше распоряжение, данное в ноябре месяце 1923 года".
Таким образом, патриарх Тихон открыл Церкви имена тех избранников, которых он, по поручению Собора, наметил в 1918 году и которые были наделены Собором чрезвычайными полномочиями — всей полнотой "патриарших прав и обязанностей".
Строго говоря, по канонам церковным, "епископу не дозволяется вместо себя поставлять другого в преемники себе, хотя бы он был и при конце жизни" (только Собором), а согласно постановлениям Русской Церкви местоблюститель патриаршего престола должен избираться соединенным присутствием Синода и Высшего Совета и обязательно из среды членов Синода. Завещание патриарха в части назначения себе преемника вызвало вполне законное возмущение епископата. Но ситуация была настолько непредвиденной канонами, что такое решение патриарха можно понять и объяснить.
"Заключение", подписанное всеми архиереями, гласило:
"Убедившись в подлинности документа и учитывая 1) то обстоятельство, что почивший Патриарх при данных условиях не имел иного пути для сохранения в Российской Церкви преемства власти и 2) что ни митрополит Кирилл (Смирнов), ни митрополит Агафангел (Преображенский), не находящиеся теперь в Москве, не могут принять на себя возлагаемых на них вышеприведенным документом обязанностей, Мы, Архипастыри, признаем, что Высокопреосвященный митрополит Петр (Полянский) не может уклониться от данного ему послушания и во исполнение воли почившего Патриарха должен вступить в обязанности Патриаршего Местоблюстительства". Первой под документом стояла подпись Нижегородского митрополита Сергия.