Страница 4 из 16
Ибо такова сила речений, из которых не какие-либо звуки, произносимые в слогах, дознаем из Божия слова, но предначертание восхождения к Богу, успешно приводимое в исполнение высокой жизнью.
Но из самых слов молитвы можно уразуметь Божественное тайноводство. Когда мОлитесь (Лк. 11, 2), говорит Господь. Не сказал: когда изрекаете обет έυχησθε), но говорит: когда молитесь (προσέυχησθε), потому что надлежащее по обету должно быть уже исполнено прежде, нежели приступаешь к Богу с молитвой. Какое же различие в значении сих именований? То, что обет (ε̉υχὴ) есть объявление о чем-либо, по благочестию посвящаемом в дар Богу; а молитва (προσευχὴ) есть прошение благ, уничиженно обращенное к Богу. Итак, поелику потребно нам дерзновение, когда приступаем к Богу, обращаясь с уничиженными прошениями о полезном для нас, то необходимо предшествовать исполнению того, что объявлено по обету, чтобы, совершив зависящее от нас, потом уже смелее изъявлять желание о получении воздаяния от Бога. Посему-то Пророк говорит: воздам Тебе молитвы (τὰς ε̉υχὰς– обеты) мои, которые произнесли уста мои (Пс. 65, 13–14), и еще: помолитеся (έ̉υξασθε – дайте обет) и воздавайте обеты Господу, Богу вашему (Пс. 75, 12). И во многих местах Писания
10 В рукописи читается: α̉́ δεˆι μὴ α̉ιτεὶν.
11 По рукописи вместо: πρὸς τούτους читается πρός εα̉υτοὺς.
12 По рукописи читается: μηδεμίαν ι̉λύν α̉πὸ κακίας ε̉παγομένην, α̉γνείαν δὲ ου̉κ α̉πὸ τηˆς ε̉ννόμου τωˆν γαμετωˆν ο̉μιλίας ε̉παγομένην.
можно видеть подобное значение слова ε̉υχὴ (обет), и поэтому знать, что обет, как сказано, есть благодарственное возвещение о принесении дара, а молитва означает приближение к Богу, по исполнении обещанного Ему. Посему Господне слово научает нас не просить чего-либо у Бога прежде, нежели что-либо угодное Ему принесем Ему в дар. Ибо прежде надлежит совершить обет, и потом молиться; как иной скажет, что сеяние должно предшествовать собиранию плодов. Посему надлежит сначала посеять семена обета, и когда этот залог семян возрастет, собирать плоды, молитвой восприемля благодать. Посему, так как не будет дерзновения просить, если приступим без предварительного какого-либо обета, или дара, то молитве по необходимости да предшествует обет.
Посему, так как обет уже выполнен, Господь говорит ученикам: Когда мОлитесь, говорите: Отче наш, Сущий на небесах (Лк. 11, 2). Кто дал бы мне крылья, как у голубя (Пс. 54, 7)? – говорит в одном месте псалмопения великий Давид. Осмелюсь и я сказать то же слово: кто даст мне оныя крылья, чтобы мог я воспарить умом на высоту величия сих речений,– и оставить всю землю, перейти весь разлитый в средине воздух, коснуться эфирной лепоты, достигнуть звезд, увидеть все их украшение, да и на них не остановиться, но миновать и это, стать вне всего движимого и изменяемого, объять естество постоянное, силу неподвижную, в себе самой водруженную и направляющую и поддерживающую все, что имеет бытие, все, что зависит от неизреченной воли Божией премудрости, чтобы, став мыслию вдали от всего изменяемого и превратного, в непреложном и неуклонном состоянии души мог я сперва сродниться мыслью с Непреложным и Неизменяемым, потом призывать самым родственным наименованием и говорить: Отче? Ибо произносящему это какая потребна душа? Сколько нужно дерзновения?
Какую надобно иметь совесть, чтобы, сколько возможно познав Бога, примышленными Ему наименованиями руководясь к уразумению неизреченной славы и дознав, что естество Божие, представляемое в себе самом, есть благость, святыня, радование, сила, слава, чистота, вечность–то, что всегда то же и таково же, и все, что подобно сему представляется мыслью о Божием естестве, и, уразумев при помощи Божественного Писания и собственного рассудка,– потом уже осмелиться выговорить это слово, и такое Существо наименовать своим Отцом? Явно, что если имеет кто сколько-нибудь разума, то, не усматривая в себе того же, что в Боге, не осмелится произнести к Нему слова сего, и сказать: Отче. Ибо не естественно благому по сущности стать Отцом лукавого поступка, и святому – Отцом оскверненного по жизни, а также Неизменяемому – Отцом превратного, Отцу жизни – Отцом умерщвленного грехом; Чистому и беспримесному – Отцом опозоривших себя страстями бесчестия, Благодетелю – Отцом любостяжателя, вообще Тому, Кого представляем во всяком добре – Отцом пребывающих в каком-либо зле.
Если кто, видя себя имеющим еще нужду в очищении и порочную совесть свою признавая исполненную скверн и дурных отметок, прежде нежели очистился от таких и столь многих худых свойств, включит себя в родство с Богом, и неправедный Праведному, нечистый Чистому скажет: Отче; то речение сие прямо будет оскорблением и злословием, если только именует он Бога Отцом собственной своей порочности. Ибо слово: отец означает причину от него происшедшего. Посему, если порочный совестью назовет Бога Отцом своим, то не иное что сим скажет, а то, что Бог есть начало и виновник собственных его худых свойств. Но какое общение праведности с беззаконием (2 Кор. 6, 14), говорит Апостол; напротив того, свет осваивается со светом, справедливое со справедливым, прекрасное с прекрасным, нетленное с нетленным. А противоположное, без сомнения, имеет сродство с однородным. Ибо не может древо доброе приносить плоды худые (Мф. 7, 18). Посему, если кто, как говорит Писание, будучи жестокосерд, и ищай лжи (Пс. 4, 3), осмеливается произносить слова молитвы, то пусть таковой знает, что призывает он отца не небесного, а преисподнего, который сам есть лжец и делается отцом лжи, возникающей в каждом, который есть грех, и отец греха. Посему-то Апостол имеющих страстную душу называет чадами гнева (Еф. 2, 3). И отступивший от жизни именуется сыном погибели (2 Сол. 2, 3); а человек сластолюбивый и изнеженный назван 8
сыном девок блудниц (1 Цар. 20, 30), равно как, напротив сего, имеющие чистую совесть называются сынами света (Лк. 16, 8) и дня (1 Сол. 5, 5), а другие, укрепившие себя до Божественной силы, и сынами силы (Суд. 21, 10).
Посему, когда Господь учит нас в молитве называть Бога Отцом, не иное что, кажется мне, делает, как узаконяет возвышенный и выспренний образ жизни; потому что истина учит нас не лгать, не говорить о себе того, чего в нас нет, не именовать себя тем, чем мы не были, но, называя Отцом своим Нетленного, Праведного и Благого, родство сие оправдывать жизнью. Поэтому видишь ли, сколько потребно нам приуготовления, какая нужна жизнь, сколько и какой требуется тщательности, чтобы с возвышением нашей совести достигнуть13 такой меры дерзновения и осмелиться сказать Богу: Отче? Ибо если в виду у тебя деньги, если озабочен ты житейской прелестью, если домогаешься людской славы, если служишь наиболее страстным пожеланиям и потом приемлешь в уста такую молитву: чтО, думаешь, скажет Тот, Кто видит твою жизнь и слышит молитву? Такие, кажется мне, слышу слова, как бы Самим Богом изрекаемые подобному человеку: «И ты, растленный по жизни, называешь своим отцом Отца нетления? Для чего нечистым своим голосом оскверняешь чистое имя? Для чего речение это употребляешь лживо? Для чего оскорбляешь нескверное естество? Если ты чадо Мое, то, без сомнения, и жизнь твоя должна носить на себе черты Моих благ. Не признаЮ в тебе образа Моего естества; черты твои противоположны. Какое общение праведности с беззаконием? Какое сродство у жизни и смерти? Какая близость у чистого по естеству с нечистым?
Велико расстояние между благодетелем и любостяжательным, непримиримо противление милостивого с неумолимым. Иной отец злых в тебе свойств. Мои порождения украшаются добрыми отеческими качествами, сын милостивого милостив, чистого – чист, нетленного – чужд растлению, и вообще благого – благ, правдивого – правдив. А вас не знаю, откуда вы». Посему, пока не стали мы чистыми по жизни, опасно отваживаться на сию молитву и Бога именовать Отцом своим.
Но вслушаемся еще в слова молитвы: при частом их повторении не уразумеем ли сколько-нибудь сокровенного в них смысла? Отче наш, сущий на небесах. Что добродетельной жизнью надлежит усвоять себя Богу, достаточно исследовано это нами в предыдущих словах. Но кажется мне, что слово Писания указует и на некий более глубокий смысл; ибо им напоминается нам, из какого отечества мы ниспали и какого благородства лишились. Повествованием о юноше, оставившем отеческий дом и предавшемся свинообразной жизни, Писание, исторически описывая его удаление и распутную жизнь, показывает бедственное состояние человечества и не прежде возвращает сего юношу в первоначальное состояние, как по восчувствовании им настоящего бедствия, когда пришел в себя и привел себе на мысль слова покаяния. А они согласны несколько со словами молитвы. Ибо там сказал юноша: Отче, я согрешил против неба и пред тобою (Лк. 15, 21), но не упомянул бы в исповедании о грехе на небо, если бы не был уверен, что небо – его отечество, оставив которое он впал в согрешение.