Страница 14 из 88
Взглянув с Востока, из православия, мы обнаруживаем, что позиции Соловьева, его прокатолическая аргументация и его "эксперимент личной унии" почти во всем строятся не в логике "православного экуменизма" ("наряду с истиной православия, в позициях инославных есть также достоинство и ценность"), но в логике прокатолической полемики ("в вопросах межконфессиональных расхождений, позиция православия неверна, позиция же католичества истинна"). Тем самым, эти позиции склоняют, на поверку, не столько к экуменизму, к сестринской равночестности исповеданий, сколько к принятию католичества. Подобное воздействие его наследия - жизненная реальность. Начиная с Вяч. Иванова, у многих и многих русских католиков уход из православия в католичество был движим влиянием Соловьева. Тайность же "личной унии" породила классическую распрю за душу. До наших дней идет поток встречных притязаний: "Соловьев был и умер католиком" (М. Гаврилов, О.И., 1974); "Соловьев всегда был и оставался только православным" (А.Ф. Лосев, 1990). И эта распря между конфессиями - тоже наследие "пророка соединения".
С обликом "христианского гуманиста" связано самое обширное содержание, но мы отведем ему самые краткие слова. Социальная философия Соловьева, его христианская этика и политика, теория социального христианства - эти темы исследовались активней всего, и помимо их важности, причина этого также в том, что в наследии мыслителя они проще и ясней, однозначней многих других. По той же причине, необходимость деконструирующего переосмысления в этой сфере не столь значительна. Поэтому вместо обзора темы, я проведу лишь одно сближение, что раскрывает некоторые актуальные выходы, потенции, заключенные в этике и социальной философии Соловьева. Если преодолеть радикальное несходство философского стиля, то в этих разделах философии нельзя не увидеть существенных совпадений - не только в ряде идей, но и в самом духе, пафосе мысли - Соловьева и Эмманюэля Левинаса. Они начинаются уже со структуры оснований дискурса: оба философа настойчиво утверждают автономию и примат этики по отношению к метафизике, онтологии. Это вовсе не является общепринятым, и для обоих данный тезис - важная часть основоустройства их зрелого учения. Напомним, что Соловьев выдвигает положение о "независимости нравственной философии от теоретической" лишь в "Оправдании добра", пересмотрев свой прежний взгляд в "Критике отвлеченных начал". Далее замечаем глубокий концептуальный момент.
Для всей сферы этики и социальной философии одним из ключевых, конститутивных понятий служит понятие Другого, которое в классической метафизике всегда трактовалось на базе философии тождества. Однако и Соловьев, и Левинас отбрасывают такую трактовку, настаивая на более весомой, неуничтожимой инаковости Другого, на его не совпадении с Я ни при каких метафизических или эмпирических ситуациях, превращениях. Одно из главных заданий Левинаса - представить конституцию Другого как "истинного Другого", который принципиально не может быть мыслим по аналогии с моим Я. Соловьев же, полемизируя с Шопенгауэром, аргументирует, что взаимное отношение существ и лиц, "взаимная связь… вовсе не есть ни "непосредственное отождествление", ни "снятие границ между Я и не-Я"… связь обнимает полноту определенных различий". Еще немаловажный момент: решающей сферой, где формируется и испытуется нравственное чувство, Левинас и Соловьев равно признают сферу страдания. "Лишь чрез страдание … существо оказывается в области, где возможна связь с другим", - пишет Левинас. "Основанием нравственного отношения к другим существам может быть только со-страдание, а не со-радование или со-наслаждение", - говорит Соловьев. Примеры было бы нетрудно умножить; было бы плодотворно, в частности, сопоставить анализ жалости по Соловьеву с аналитикой ответственности за Другого у Левинаса.
И в целом, нельзя не заключить к явной родственности в их видении всей сферы межчеловеческих отношений. Эта родственность более глубока и органична, нежели, скажем, с этикой участности Бахтина, ибо она затрагивает основные нравственные интуиции, сам нравственный настрой личности. Этика Левинаса, вобравшая опыт Второй мировой войны, может быть названа, вероятно, самой авторитетной сегодня этической концепцией; и потому наше сближение говорит, что и при самой решительной деконструкции роль Соловьева в жизни современной философии не отвечает набоковской метафоре с портретом провинциального дедушки.
Можно заметить, что в этот набор сближений Соловьев не включил католиков Сузо и Баадера - т.е. именно ту ветвь софийной мистики, которая развивалась в пределах католичества.
^
Событие перехода Соловьева в католичество по сей день остается смутным во многих существенных деталях, начиная от совершенного при переходе обряда. Обычный акт перехода включает произнесение переходящим текста с осуждением своей прежней веры и отречением от нее; и если Соловьев прошел именно данный акт, нет никаких оснований говорить о продолжении его принадлежности к православию. Однако, по ряду сообщений, обычный обряд был в данном случае изменен, причем по одним свидетельствам (М. Гаврилов, на основании текстов еп. Д'Эрбиньи и кард. Рамполлы), исполненный чин был составлен лично папой Львом XIII-м, а по другим (рассказ Л.В. Ивановой о принятии католичества Вяч. Ивановым) имелось и "заявление", написанное самим Соловьевым. Согласно сообщению М.Гаврилова, после прочтения Тридентского символа веры Соловьев заявил: "Я принадлежу к истинной Православной Церкви, ибо именно для того, чтобы в неповрежденности исповедовать истинное Православие, я, не будучи латинянином, признаю Рим центром вселенского христианства". Неизвестно, есть ли данная фраза то заявление Соловьева, что желал произнести при своем переходе в католичество Вяч. Иванов. Но, так или иначе, оба философа все же прошли, видимо, идентичный обряд, и различие лишь в том, что Соловьев его скрыл.
В результате обряда Иванов стал католиком в полном и обычном смысле, оставшись при этом православным в неком субъективном смысле, в собственном мнении. Кем же стал Соловьев - без дополнительных сведений заключить невозможно. Как сообщает М. Гаврилов, "дело о присоединении Соловьева к католичеству хранится в архивах Ватикана". Несомненно, это - важнейший из известных неопубликованных материалов, связанных с Соловьевым, и надо надеяться, что оно будет, наконец, обнародовано. (См.: М.Н. Гаврилов, О.И., В.С. Соловьев и католичество. // Вл. Соловьев. Русская идея. Изд. "Жизнь с Богом", Брюссель 1974. Л. Иванова. Воспоминания. Книга об отце. М. 1992. С. 196.)
^
Часть 4
Но какова в реальности эта роль? Приходит пора подвести итоги, резюмировать судьбу соловьевского наследия, и это в точности значит - рассмотреть последний остающийся лик -
Соловьев как основатель философской традиции. Путь этой традиции, русской религиозной метафизики ХХ века, отлично известен, и нам лишь следует взглянуть на него под соловьевским углом, понять его отношения с наследием Соловьева. Вопрос этот лишь на первый взгляд вполне ясен. Да, Религиозно-философский ренессанс, вся культура Серебряного века стояли на Соловьеве, себя возводили к Соловьеву, создали культ Соловьева. Но любой культ нуждается в деконструкции, и все ее тезисы, по сути, уже высказаны выше. Несомненно, Серебряный век широко подхватил соловьевские идеи, так что ведущие из них выросли в целые направления. София стала центральным концептом русской софиологии, всеединство - центральным концептом метафизики всеединства, а Богочеловечество - центральным концептом христианского эволюционизма, который вышел далеко за пределы русской мысли. Но при всем том, возвеличив Соловьева, Серебряный век оказался глух к его трудному опыту и главным урокам. Соловьев создал учение о Софии, но он отнюдь не завещал строить учения о Софии. Напротив, его опыт, его урок - в неудаче таких учений, в их неадекватности существу изначального мистического опыта. Он создал первую русскую философскую систему, но он отнюдь не завещал строить систем.
Напротив, опыт его пути, его урок - в преодолении системного философствования, в выходе из его конструкций к предметным разработкам, в иной философский способ. Однако Серебряный век, превознося Соловьева, принялся строить философские системы и софиологические учения. Он оказался наследником худшего, а не лучшего, раннего, а не зрелого в его опыте, следуя за ним в том, от чего он сам отказался. В главных своих чертах, в общем типе системная философия Соловьева была устарелой уже при своем появлении - но именно за нею пошла русская мысль. Напротив, единственная его работа, новаторская по философской глубине, выполненная без поспешного схематизма, без русской литературщины и приблизительности - разумеется, мы говорим о "Теоретической философии" - осталась едва замеченной. И закономерно, что при всем блеске, философия Серебряного века оказалась имеющей короткое дыхание и недолгую жизнь. В России ее развитие оборвалось насильственно, но в диаспоре оно могло продолжаться и пришло к концу, исчерпав внутренние потенции. Сегодня весь этот мир мысли, блеснувший на недолгое время, уже миновал. Он - только часть закончившейся истории.