Страница 19 из 24
Место соприкосновения языка с пальцем было густо смазано чем-то черным. Может быть, поэтому язык качался легко и плавно и для звона не требовалось большого усилия. В южной части даниловской колокольни висел полиелейный колокол. Весил он 365 пудов. (Позже Михаил Иванович припомнил, что имя мастера было Ксенофонт Веревкин. Это был, несомненно, выдающийся колокололитейный мастер. Он же отливал колокола для Московского Храма Христа Спасителя - авт.) Это все, что мне твердо запомнилось из сделанных на нем надписей. Колокол был закреплен на деревянной балке довольно высоко, так что звонарь мог свободно стоять под ним. Язык колокола был подвешен на новом толстом ремне, продернутом несколько раз в ухо языка и в петлю на теле колокола. Когда язык раскачивали, ремень скрипел так сильно, что слышно было даже с земли, но первый же удар колокола заглушал скрип. Звонить в полиелейный колокол было утомительней, чем в большой, ведь размах языка был меньше, а удары - чаще. Будничный колокол, занимавший северную арку колокольни, весил 121 пуд. При настоятеле Данилова монастыря архимандрите Иоакиме в этот колокол звонили без трезвона в будние дни; звонили с земли, дергая за веревку, свисавшую через блок с колокольни. При новом настоятеле, епископе Феодоре, веревка была снята, и в будничный колокол стали звонить только с колокольни, а в мясоеды - всегда с трезвоном.
Я не спрашивал, сколько весил каждый из четырнадцати трезвенных колоколов, но, судя по размерам их, надо полагать, что самый большой из них был не тяжелее 80 пудов. Насколько память позволяет мне вновь услышать звон даниловских колоколов, осмелюсь утверждать, что большой колокол звонил в ноту "до", полиелейный - в "ми", будничный - в "соль". Сочетания звуков при умелом трезвоне получались очень красивые. Зазвончики даниловские были совсем небольшие - от силы весом в один пуд, но голоса их были очень звонкими, и при трезвоне другие колокола никогда их не заглушали. Говорили, что один зазвончик - серебряный, а при отливке трех стальных в сплав не поскупились добавить серебра. Кроме колоколов на надвратной колокольне в Даниловом монастыре было ещё три ясака; каждый весил не больше полупуда. Один ясак висел снаружи на алтарной стене Троицкого собора, второй - у алтаря храма Святых Отцов Семи Вселенских Соборов, третий - у алтаря Покровского храма. Из алтаря храма Симеона столпника тянулась веревка на колокольню к одному из колоколов трезвона, который был также ясаком этого храма. У входа в корпус братских келий на земле лежало около десяти колоколов; вес наибольшего из них не превышал 150 пудов. Говорили, что эти колокола привезли в 1915 году беженцы из западных губерний. В 20-х годах некоторые из этих колоколов уже глубоко вросли в землю под тяжестью своей.
Брат Андрей
Когда мы поднялись на колокольню, я спросил:
- Отец Андрей, что я должен делать?
- Ты меня отцом не называй, я просто монах и при том очень грешный: куда ни плюнь, обязательно в мой грех попадешь. Это запомни и называй меня братом. А что до дела - будешь звонить в большой колокол. Перекрестишься, скажешь "Господи, благослови", встанешь вот сюда, возьмешься за веревку языка, раскачаешь его. Потом, с Божьей помощью, ударишь три раза с расстановкой, а потом звони на две стороны до конца трезвона. Сейчас давай слушать ясак. Как ясак зазвонит, так иди к большому колоколу и - с Богом, начинай.
Брат Андрей подошел к южной арке и встал у перил, облокотясь на них. Я сделал то же.
- Ты разговаривай со мной громко: я плохо слышу, - сказал брат Андрей.
- Наверно, оглохли от звонов? - спросил я.
- И на "вы" меня не называй. Раз брат, значит никакой не "вы". А оглох я в детстве. Очень любил купаться. Перекупался, простудился и оглох.
Раздался звон ясака. Благословясь, как учил брат Андрей, я начал благовестить в большой колокол. Брат Андрей остался у перил ждать выхода настоятеля из дома, что служило сигналом к трезвону. Парадная дверь настоятельского дома была видна отсюда, как на ладони. Владыка что-то задержался с выходом, и я с непривычки стал уже уставать, но - "назвался груздем - полезай в кузов" - приходилось терпеть и звонить. Вдруг брат Андрей опрометью бросился на площадку трезвона. Начался трезвон, продолжавшийся минут пять, пока владыка шел из дома в Троицкий собор. Вслед за этим трезвоном полагалось ещё два трезвона, каждый примерно по минуте.
От звона у меня заложило уши. Я устал, но виду не подавал. Все-таки брат Андрей это понял, но, соблюдая такт, прокричал мне: "Следующий звонить некому, уходить с колокольни и потом опять на колокольню - не стоит: не успеешь оглянуться, как уже опять надо звонить. Давай ждать следующего ясака". Мы опять подошли к перилам. Позабыв о наказе звать его братом, я спросил:
- Отец Андрей, это всегда закладывает от звона уши?
- Всегда, но скоро проходит. Надо перед звоном затыкать их ватой, хотя это мало помогает. Лучше, когда звонишь, открывай рот: скорее пройдет. "Отче наш" знаешь, поди. А кто там назван Отцом? - Бог. - Вот кто у нас общий Отец, а мы все братья. Господь прямо нам указал, чтобы мы никого не называли себе отцом на земле, потому что один у нас Отец на небесах. А ты меня, грешного и недостойного, опять называешь отцом,- и в глазах брата Андрея блеснули слезы.
- Вот я тебе сказал,- помолчав, продолжал брат Андрей,- не называй меня отцом. Это потому, что я недостоин этого. Однако из уважения к мудрости, к старости, к подвигам, к сану мы все ж таки называем некоторых людей отцами. Ну, а я-то - какой я отец? Чтобы называться отцом, надо хотя бы иметь образование, чтобы наставлять других или уметь повлиять на них. Вот наш владыка Феодор - он действительно отец. Как-то пришло указание из райсовета: всем монахам монастыря выйти на работы по трудовой повинности. Владыка поехал в райсовет. Что он там говорил - мы не знаем, но только это распоряжение было отменено, и монахи выполняли трудовую повинность по благоустройству монастыря, которую мы и так всегда выполняем - это наше послушание. А если бы меня послали в райсовет по этому делу, наверно кроме смеха, из этого ничего не получилось бы. Вот тебе и отец!
Зазвонил ясак, и мы заторопились к своим местам для трезвона. Брат Андрей в трезвоне не был искусен. Всей локтевой частью левой руки он на жимал несколько цепей колоколов одновременно, без всякого разбора, правой же рукой подергивал веревки четырех зазвончиков. Трезвон получался какой-то однообразный, без игры: "тилим-дам, тилим-дам, тилим-дам". Брат Андрей хорошо знал этот свой недостаток и с радостью передавал трезвон дяде Николаю и Анатолию, очень часто приходившим на колокольню.
Дядя Николай
В отличие от брата Андрея дядя Николаи был настоящий звонарь. Лет пятидесяти, высокого роста, очень-очень худой и бледный. Совсем небольшая русая бородка и усы. Одет всегда прилично: по косоворотке жилет с серебряной цепочкой и часами, поверх жилетки - пиджак, брюки заправлены в шикарные генеральские сапоги, на голове картуз - так и стоит перед моими глазами. Был он человеком рассудительным, говорил почти всегда не сразу, а после некоторого раздумья. Он был сапожником и по этой части тоже слыл большим мастером. "Мои сапоги ходят десять лет",- говаривал дядя Николай. И, как потом я узнал от его клиентов, это была сущая правда. Кроме сапожного дела и вдохновенного трезвона, у дяди Николая было еще одно любимое занятие - чтение. Брат Андрей глубоко уважал дядю Николая и за его сапожное мастерство, и за его звонарское искусство. Когда он появлялся на колокольне, брат Андрей с почтением и доброй улыбкой говорил ему: "Пришел позвонить? Воспой Господа! Во славу Божию!" - и становился где-нибудь сбоку от перил, освобождая дяде Николаю место у колоколов. Увидев меня в первый раз, дядя Николай сказал: "Остерегайся меня: у меня чахотка". "Как же вы ею заболели?" - спросил я. - "Запомни, малый, колокольный порядок: на колокольне все равны, все славят Господа, никаких "Вы" здесь нет. Спрашиваешь, как заболел? От чаю. Очень любил пить чай.
Зимой распотеешь от чаю, выйдешь на улицу - тебя и охватит. Вот и простудился, и пошло: бронхит, трахеит, плеврит, теперь и чахотка, иными словами, туберкулез, болезнь очень заразная и опасная. Поэтому будь со мной поосторожнее. Раньше, когда пили квас, а чаю пили мало, простужались меньше, и люди были здоровее".
Звонарь - богослов
Я уже сказал, что дядя Николай был настоящий звонарь-художник. Надо добавить, что не только художник, а прямо-таки звонарь-богослов. Его трезвон не только радовал душу, но (самое главное!) возносил ее, заставлял молиться, молиться без слов. Замечательны были его зазвоны. Когда он зазванивал, то казалось, будто какие-то птицы-звуки радостно носятся вокруг колокольни и взмывают ввысь. Не случайно при его трезвоне стаи голубей иногда летали неподалеку от колокольни наперегонки со стаей небесных звуков. Временами в середине трезвона дядя Николай мягко снимал звон зазвончиков и оставлял на фоне басового благовеста соло одного-трех небольших колоколов, нежно вплетавших свою мелодию в благовест. Это благодатно трогало душу, смиряло ее, звало к молитве.