Преподобный

Я пребывал в двойном оцепенении: от скорби, от вида те­ла и плача дев. От их горьких и неудержимых стенании и я не смог более удерживаться, и печаль, как бурный поток, полностью заполнила меня. Я весь предался слезам, считая разумной ту причину, по которой плачут монахини. Они оплакивали не факт смерти, потому что преподобная больше не будет с ними телом, как делают мирские, когда у них умирают родственники, но слезно сокрушались о том, что лишились надежды по Богу и спасения души:

- Угас светильник очей наших, взят от нас свет водительный наших душ, убрана печать нашего нетления, разорва­ны узы нашего единомыслия, отнято исцеление немощных. При тебе, о благая наша учительница, и ночь казалась днем, озаряемая чистотой твоей жизни, а сейчас этот день превра­тился в ночь и во мрак, - взывали они.

Но больше других причитали те, кто считал ее своей ма­терью и воспитателем, потому что Макрина нашла их на до­роге во время голода, взяла с собой, воспитала и привела к нетленной девственной жизни. Однако вскоре, посмотрев на Макрину, я громким голосом воззвал к девам:

- Посмотрите на учителя и вспомните ее заветы, которым вы были научены - соблюдать благочиние во всем. Божест­венная эта душа научила, что мы должны рыдать только когда молимся Господу, поэтому превратим скорбные наши голоса в умилительное псалмопение.

Я говорил громко для того, чтобы своим голосом пере­крыть голоса рыдавших, после чего убедил дев пойти в ближайшую келью, дабы оставить при одре лишь немно­гих, которые, с согласия Макрины, служили ей при жизни. Среди них была некая богатая, знатная и прекрасная собой жена по имени Вэтиани. Она весьма недолго была замужем за вельможей, а потом овдовела, сделав хранительницей и наставницей своего вдовства великую Макрину. Большую часть времени общаясь с девами, она научалась от них доб­родетельной жизни.

- Ничто так не мешает нам сейчас облечь священные останки в надлежащие одежды и украсить это чистое и нескверное тело светлым покрывалом, - обратился я к ней.

- Нужно узнать, хотела ли преподобная этого, потому что мы должны делать то, что ей нравилось. А ей нравилось то, что угодно Богу.

Была здесь одна дева, первая из всех прочих - диаконисса саном - по имени Лампадия. Она знала в точности, что за­поведала преподобная в отношении своего погребения.

- Нарядом святой была ее чистая жизнь, она была ее укра­шением при жизни, пусть будет и ее погребальным саваном. А то, что служит для украшения тела, она не принимала и при жизни, зачем же украшать ее при погребении? Но даже если мы и захотим сделать что-то большее для ее тела, то у нас ничего не готово, - сказала она нам.

- Вы не приготовили ничего из того, во что бы можно бы­ло одеть тело? - вновь спросил ее я.

- Вот, все у нее здесь готово: ее одежда, покрывало, стер­тая обувь. Это ее богатство и ее имение. А кроме этого, ты видишь, что нет ничего, что бы хранилось в сундуках или келье. Она знала лишь одно хранилище для своего богат­ства - Небо, куда все и собрала, ничего не оставив на земле.

- А если я принесу что-нибудь из того, что я приготовил для ее погребения, ей понравиться? - поинтересовался я у Лампадии.

- Конечно, и если бы святая была жива, то она приняла бы от тебя это приношение по причине твоего архиерейско­го сана, и потому, что ты ее родной брат. Вот поэтому игумения и повелела, чтобы ты предал ее тело на погребение собственными руками.

Получив согласие облечь святые мощи в то, что у меня было с собой, я велел своему человеку принести одежду.

- Вот ее шейное украшение, - сказала мне Вэтиани, по­крывавшая священную главу преподобной. Она показала мне железный крест и кольцо, висевшие на тонкой нити У сердца преподобной.

- Пусть это будет общим приобретением. Ты возьми се­бе крест, а мне достаточно будет кольца, - ответил я благо­честивой жене.

Как поведала мне Вэтиани, на печати кольца был выгравирован крест, а внутри него была частица Животворящего Креста Господня.

Когда пришло время облачить чистое тело в одежды, блаженная велела мне послужить в этом, а присутствующая Вэтиани промолвила:

- Не пропускай великого чуда, совершенного святой.

И тотчас же она обнажила часть груди преподобной и, поднеся поближе светильник, показала мне маленькую точ­ку на коже, напоминавшую след от укола иголкой.

- Ну и что это за чудо, что на теле есть такая точка? -в недоумении спросил я.

- Это осталось в воспоминание о великой помощи, что Бог оказал преподобной. Однажды в этом месте образовалась сильная опухоль, которая могла стать неизлечимой, поэтому ее мать упрашивала Макрину разрешить врачу вырезать ее. Но блаженная подумала, что если какую-либо часть ее тела увидит чужой человек, то это будет хуже болезни, от которой она страдала. Когда пришел вечер и она закончила обычное свое служение матери, то вошла в алтарь и осталась там на ночь. Припав к Врачу всех, она молилась об исцелении. Из пролитых ею слез она сделала помазание и приложила его вместо лекарства к груди. Поскольку же мать очень жалела ее и снова уговаривала показаться врачу, святая ответила, что если мать собственной рукой перекрестит больное место, то она выздоровеет. И тотчас же, как только мать перекрестила ей грудь, случилось чудо: опухоль исчезла, и осталась толь­ко эта точка, как напоминание о Божественном исцелении и как повод для постоянного благодарения Всемилостивого.

После того как тело святой было приготовлено к погребе­нию, Вэтиани снова мне сказала:

- Не нужно, чтобы святая в глазах дев выглядела укра­шенной как невеста. У меня есть темное покрывало вашей матери. Им мы накроем святые мощи сверху, чтобы не каза­лось, что священная эта красота блистает чуждым для нее украшением одежды.

Это черное покрывало сверху положили на святую, но и в нем ее лицо сияло. Полагаю, что Божественная сила доба­вила святым мощам такую благодать, что, как я уже видел во сне, казалось, от этой красоты исходили некии молнии. Когда мы закончили, псалмопения дев вперемешку с рыда­ниями были слышны повсюду, не знаю, как узнали о ее кон­чине, но народ все шел и шел, и монастырский двор уже не мог вместить всех желающих. В ту ночь было совершено Все­нощное бдение с псалмопениями, как бывает на праздники мучеников. А когда наступило утро, множество собравших­ся мужей и жен рыданиями перебивали псалмопения. Я же, хотя весьма и переживал от скорби, но думал, насколько это возможно, о том, чтобы не упустить ничего из того, что по­ложено при погребении, вследствие чего разделил собрав­шийся народ: жен поместил с девами, а мужей - с монашес­ким чином, и сделал так, чтобы они, как два хора, стройно и упорядоченно пели.

Когда наступил день, и от собравшегося народа стало сов­сем тесно, епископ той местности по имени Араксий, при­шедший на погребение со всеми священниками, попросил и меня нести мощи к месту погребения. Я первым поднял ложе покойной за один край, епископ - за другой, а два почтен­ных клирика - за два оставшихся, и мы спокойно тронулись в путь. Впереди процессии, с двух сторон, шло множество диаконов и чтецов - все с зажженными свечами. Поскольку и шедшие впереди, и шедшие позади пели псалмы, похоро­ны Макрины напоминали некое торжественное шествие.

Расстояние до храма Святых мучеников, где были погре­бены тела наших родителей, составляло семь или восемь стадий*, но из-за множества народа мы едва прошли его за день. Когда, наконец, мы достигли храма и начали молить­ся, рыдания народа возобновились с новой силой; перед тем как опустить игумению в могилу одна сестра стала бесчинно восклицать:

- Горе нам, ибо более мы уже не увидим этого священно­го лика!

Услышав эти слова, и прочие монахини стали повторять тр же самое, так что произошел бесчинный шум, нарушив­ший свяшеннолепную молитву, ибо у всех собравшихся разрывалось сердце и лились слезы. Но тут я дал знак за­молчать, и диакон стал произносить положенные Церковью возгласы, призывая к молитве. Только после этого народ с трудом вернулся к совершению чина погребения, по окон­чании которого мною овладел страх, что я нарушаю Божест­венную заповедь: «Наготы отца твоего и наготы матери твоей не открывай» (Лев. 18: 7). Я думал, как избавиться от осуждения, так как мне предстояло увидеть в телах моих родителей общее безобразие человеческого естества. А тела их уже распались и стали бесформенными и безобразны­ми костями. Размышляя таким образом и убоявшись того раздражения, какое Ной выказал своему сыну Хаму, видев­шему его наготу, я в конце концов решил воспользоваться тем же способом, что и два других сына Ноя - Сим и Иафет. Как только была сдвинута надгробная плита с могилы моих родителей, их останки были покрыты чистым саваном пре­жде, чем мы их увидели. Затем мы с епископом взяли святые мощи Макрины и положили их рядом с останками нашей матери. Так было исполнено пожелание и обещание обоих: матери и дочери, потому что обе просили у Бога, чтобы тела их по смерти были вместе, как и при жизни.