Страница 72 из 77
Теперь же она возвращалась во славе к прославляемому старцу, который так чтил и любил ее. После крестного хода была обедня, отслуженная митрополитом Петербургским Антонием и епископом Назарием Нижегородским, который сказал слово о жизненности старца Серафима и его близости к верующим. Затем была отслужена торжественная панихида по старце.
Вчерашний день также был посвящен молитве о нем; в 12 часов была отслужена митрополитом, с архиереями Казанским, Нижегородским и Тамбовским, при тихом, грустном, вдумчивом пении Петербургского митрополичьего хора из 60 человек, под регентством Тернова, панихида по лицам, причастным к отцу Серафиму: Императорам, при которых он жил и по смерти постепенно прославлялся, с Елизаветы Петровны до Александра III; архиереям, его рукополагавшим, и правившим со времени его монашества и до последнего времени Тамбовскою епархией; его родителям Исидору и Агафии, и о нем самом.
Вечером служили парастас - торжественную, заупокойную всенощную. Когда я слушал последние о нем заупокойные молитвы, странное чувство овладело душой, грустное - так что многие плачут, - и вместе невыразимо сладостное. Грустное оттого, что всякий раз, как молятся о дорогом умершем лице - все равно, знали ли вы его, или нет, - тяжело думать, что вы никогда его не увидите.
Сладкое потому, что, зная мученическую жизнь старца Серафима, отрадно думать о том, что его теперь окружает. И вот почему эти последние за него молитвы земных, чтущих его людей, принимают особый смысл. Доселе, во все эти дни, что я нахожусь здесь, все как-то не привыкает мысль к этим противоположностям. С одной стороны, страшное убожество, «снитка», с другой - великолепные облачения, золотые митры собравшегося в честь его духовенства, золотые хоругви и лампады, ему принесенные.
С одной стороны - пустыня, безмолвие, общество медведей; с другой стороны, кроме нескончаемого простого народа, много избалованных горожан, оставляющих удобства жизни, чтобы приехать к этому пустыннику, и, наконец, русский двор и Царская Семья. Канун светлого дня. С высокой саровской колокольни величественно несутся мощные звуки колоколов. они зовут нас ко всенощному бдению. Собор полон. Все сияло великолепием.
оригинальная чудная рака-саркофаг из белого мрамора, с шатром русского стиля, на черно-мраморных колоннах, с изображением на шатре - живописных, а на решетке раки - литых «шестикрылых Серафимов», ждала принять в себя мощи нового Чудотворца. С четырех сторон ее, на прутьях, и по двум сторонам у колонн, между которыми она стоит, висело до 50 незажженных лампад.
В ногах стоял подсвечник, полный громадных свечей, много пятирублевых. Со стороны внутренности церкви выделялись лампады, привезенные и только что лично повешенные Царскою Семьей. По трем ступеням величественного широкого беломраморного помоста, на котором стоит рака, расстилался изумительно красивый ковер работы и усердия Государыни Императрицы Александры Феодоровны: на светло-зеленом фоне по краям стильная вышивка, верх простоты и изящества.
Посреди храма стоял покрытый зеленым бархатом низкий катафалк, и пред ним подсвечник, тоже полный свеч, поставленных уже и занявших все местечки и положенных между стоячими свечами. На бесчисленном множестве духовенства, собравшегося в громадном, глубоком и широком алтаре, надеты одинаковые ризы - по золотому фону шестикрылые Се ра фимы.
В задней части храма собрались: двор, министры - в местах, огороженных решетками; частные лица, но все почти в мундирах, инокини, дамы. Входят Государь, Императрицы и становятся у правого клироса, а около раки -Великие княгини и князья. Начинается всенощная, и начинается она со стихир. Многие следят службу по только что вышедшей «Службе преподобному Серафиму», составленной московским единоверческой церкви протоиереем Иоанном Звездинским, сын которого, Николай, учащийся в Московской Духовной Семинарии, получил в запрошлом январе от старца Серафима чудесное исцеление и теперь с отцом приехал в Саров. Приходит время выхода на литию.
Впереди идут 60 человек хора митрополита С.-Петербургского с правого клироса и 65 человек прекрасного хора Тамбовского епископа, потом золотая лента духовенства и за ними Государь с Императрицами, Великие князья и княгини и часть публики. Большая часть публики остается в соборе. Проходит минут двадцать в напряженном ожидании, слышен тихий плач женщин, за-свечают в руках свечи.
Некоторые поскорее вставляют свечи в подсвечник пред катафалком. На колокольне громкий трезвон. А время идет, минуты одна за другою - и сердце сжимается нетерпением, вы ждете, как иногда пред рассветом нетерпеливо ждете брызга первого солнечного луча... И, стараясь забыть все разнообразие того, что вас окружает, всю эту блестящую и пеструю бытовую картину, вы хотите сосредоточить все силы души лишь на одном призывании того, кто сейчас придет в этот храм, чтоб почить в нем до конца мира.
Наконец, идет опять духовенство, трепет охватывает всех, и видна плотно сомкнутая группа архиереев, Государя и Великих князей. они несут что-то тяжелое и ставят на катафалк гроб... Гроб представляет собой дубовый ящик в виде колоды с подъемною крышкой и в трех местах покрыт серебряными обручами в виде листьев. Только что гроб установлен, и несшие в глубоком волнении расходятся по своим местам, как кончается лития чтением отче наш и раздается громовое пение тропаря: «В тебе, отче, известно спасеся еже по образу; приим бо крест, последовал еси Христу, и дея учил еси презирати убо плоть, преходит бо; прилежати же о души, вещи безсмертней.
Темже и со Ангелы срадуется, преподобне Серафиме, дух твой». И громовыми раскатами в словах: «со Ангелы сорадуется, преподобне Серафиме, дух твой», впервые проносится это признание святости отца Се ра фима, и невозможно этим звукам внимать без волнения! И, когда духовенство уходит в алтарь, так чудно и странно стоять около этого гроба. Ведь тут, в трех-четырех шагах от вас, лежит тот муж, которого вы так любили, в которого так горячо, страстно и сладко, гордо и смиренно верили, который давал душе вашей узнать невыразимые на языке земном чувства.
он, который последние годы, покорив вас себе еще в детстве, составил самую, может быть, лучшую часть вашей жизни; он, который, вместе с тем, век тому назад жил во всех этих пустынных местах, куда вы входили столько раз с умиленною радостью, который молился над источником, где теперь прозревают слепые, говорят немые, ходят хромые; который сказал: «Я молился, радость моя, чтоб сия вода в колодце была целительной от болезней», -сбылось чудно это слово; к кому приходила как к родному и близкому человеку Царица Небес, и кто молился тысячу дней и ночей на камне, части которого есть у вас, - этот бесконечно далекий от вас святостью, невыразимо близкий милосердием человек лежит от вас в нескольких шагах, отделенный деревом колоды и глазетовыми воздухами... И что сказать ему теперь?
Если его любили и любят: он это видел и видит. То, как ему удивляются, благодарят, чтят, как он светел, как вся душа трепещет и наполняется светом при мысли о нем, - того не выразить словом. Чего просить у него? Но неужели указывать этому удивительному человеку, который при жизни своей уже доходил до таких подробностей заботы своей о людях, и, будучи пророком Вышнего, будучи вещателем правды Христовой и высших путей благочестия, в то же время давал людям и то, чего все так жаждут, и что так редко дается: житейское счастье.
И вы шепчете лежащему в этом гробе только одно: «Подумай о нас, подумай о нас, не забудь нас. Только подумай о нас!» Выходит епископ Тамбовский и громко, вдохновенно говорит слово. он говорит о гробе, как источнике печали, и о том гробе, который сейчас, перед нами, источнике радости, и говорит о вечной жизни. он напоминает о трогательном образе старца Серафима, о его невыразимых подвигах, безграничном смирении, пламенеющей к ближнему любви, и напоминает о том, что происходит теперь, когда «точно небо отверзлось» и русский народ получает нового ходатая, ради которого слепые видят, расслабленные встают, немые говорят.