Страница 40 из 126
-- Вам чего-с? -- спросил он вдруг, обращаясь к нему.
Вместо ответа Раскольников встал, вышел в сени, взялся за колокольчик и дернул. Тот же колокольчик, тот же жестяной звук! Он дернул второй, третий раз; он вслушивался и припоминал. Прежнее, мучительно-страшное, безобразное ощущение начинало все ярче и живее припоминаться ему, он вздрагивал с каждым ударом, и ему все приятнее и приятнее становилось.
-- Да что те надо? Кто таков? -- крикнул работник, выходя к нему. Раскольников вошел опять в дверь.
-- Квартиру хочу нанять, -- сказал он, -- осматриваю.
-- Фатеру по ночам не нанимают; а к тому же вы должны с дворником прийти.
-- Пол-то вымыли; красить будут? -- продолжал Раскольников. -- Крови-то нет?
-- Какой крови?
-- А старуху-то вот убили с сестрой. Тут целая лужа была.
-- Да что ты за человек? -- крикнул в беспокойстве работник.
-- Я?
-- Да.
-- А тебе хочется знать?.. Пойдем в контору, там скажу.
Работники с недоумением посмотрели на него.
-- Нам выходить пора-с, замешкали. Идем, Алешка. Запирать надо, -- сказал старший работник.
-- Ну, пойдем! -- отвечал Раскольников равнодушно и вышел вперед, медленно спускаясь с лестницы. -- Эй, дворник! -- крикнул он, выходя под ворота.
Несколько людей стояло при самом входе в дом с улицы, глазея на прохожих: оба дворника, баба, мещанин в халате и еще кто-то. Раскольников пошел прямо к ним.
-- Чего вам? -- отозвался один из дворников.
-- В контору ходил?
-- Сейчас был. Вам чего?
-- Там сидят?
-- Сидят.
-- И помощник там?
-- Был время. Чего вам?
Раскольников не отвечал и стал с ним рядом, задумавшись.
-- Фатеру смотреть приходил, -- сказал, подходя, старший работник.
-- Какую фатеру?
-- А где работаем. "Зачем, дескать кровь отмыли? Тут, говорит, убивство случилось, а я пришел нанимать". И в колокольчик стал звонить, мало не оборвал. А пойдем, говорит в контору, там все докажу. Навязался.
Дворник с недоумением и нахмурясь разглядывал Раскольникова.
-- Да вы кто таков? -- крикнул он погрознее.
-- Я Родион Романович Раскольников, бывший студент, а живу в доме Шиля, здесь в переулке, отсюда недалеко, в квартире нумер четырнадцать. У дворника спроси... меня знает. -- Раскольников проговорил все это как-то лениво и задумчиво, не оборачиваясь и пристально смотря на потемневшую улицу.
-- Да зачем в фатеру-то приходили?
-- Смотреть.
-- Чего там смотреть?
-- А вот взять да свести в контору? -- ввязался вдруг мещанин и замолчал.
Раскольников через плечо скосил на него глаза, посмотрел внимательно и сказал так же тихо и лениво:
-- Пойдем!
-- Да и свести! -- подхватил ободрившийся мещанин. -- Зачем он об том доходил, у него что на уме, а?
-- Пьян, не пьян, а бог их знает, -- пробормотал работник.
-- Да вам чего? -- крикнул опять дворник, начинавший серьезно сердиться, -- ты чего пристал?
-- Струсил в контору-то? -- с насмешкой проговорил ему Раскольников.
-- Чего струсил? Ты чего пристал?
-- Выжига! -- крикнула баба.
-- Да чего с ним толковать, -- крикнул другой дворник, огромный мужик, в армяке на распашку и с ключами за поясом. -- Пшол!.. И впрямь выжига... Пшол!
И, схватив за плечо Раскольникова, он бросил его на улицу. Тот кувыркнулся было, но не упал, выправился, молча посмотрел на всех зрителей и пошел далее.
-- Чуден человек, -- проговорил работник.
-- Чуден нынче стал народ, -- сказала баба.
-- А все бы свести в контору, -- прибавил мещанин.
-- Нечего связываться, -- решил большой дворник. -- Как есть выжига! Сам на то лезет, известно, а свяжись, не развяжешься... Знаем!
"Так идти, что ли, или нет", думал Раскольников, остановясь посреди мостовой на перекрестке и осматриваясь кругом, как будто ожидая от кого-то последнего слова. Но ничто не отозвалось ниоткуда; все было глухо и мертво, как камни, по которым он ступал, для него мертво, для него одного... Вдруг, далеко, шагов за двести от него, в конце улицы, в сгущавшейся темноте, различил он толпу, говор, крики... Среди толпы стоял какой-то экипаж... Замелькал среди улицы огонек. "Что такое?" Раскольников поворотил вправо и пошел на толпу. Он точно цеплялся за все и холодно усмехнулся, подумав это, потому что уж наверно решил про контору и твердо знал, что сейчас все кончится.
VII.
Посреди улицы стояла коляска, щегольская и барская, запряженная парой горячих серый лошадей; седоков не было, и сам кучер, слезши с козел, стоял подле; лошадей держали под уздцы. Кругом теснилось множество народу, впереди всех полицейские. У одного из них был в руках зажженный фонарик, которым он, нагибаясь, освещал что-то на мостовой, у самых колес. Все говорили, кричали, ахали; кучер казался в недоумении и изредка повторял:
-- Экой грех! Господи, грех-то какой!
Раскольников протеснился, по возможности, и увидал наконец предмет всей этой суеты и любопытства. На земле лежал только что раздавленный лошадьми человек, без чувств по-видимому, очень худо одетый, но в "благородном" платье, весь в крови. С лица, с головы текла кровь; лицо было все избито, ободрано, исковеркано. Видно было, что раздавили не на шутку.
-- Батюшки! -- причитал кучер, -- как тут усмотреть! Коли б я гнал али б не кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все видели: люди ложь, и я то ж. Пьяный свечки не поставит -- известно!.. Вижу его, улицу переходит, шатается, чуть не валится, -- крикнул одноважды, да в другой, да в третий, да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так и пал! Уж нарочно, что ль, он, ал уж очень был нетверез... Лошади-то молодые, пужливые, -- дернули, а он вскричал -- они пуще... вот и беда.
-- Это так как есть! -- раздался чей-то свидетельский отзыв в толпе.
-- Кричал-то он, это правда, три раза ему прокричал, -- отозвался другой голос.
-- В акурат три раза, все слышали! -- крикнул третий.
Впрочем, кучер был не очень уныл и испуган. Видно было, что экипаж принадлежал богатому и значительному владельцу, ожидавшему где-нибудь его прибытия; полицейские, уж конечно, немало заботились, как уладить это последнее обстоятельство. Раздавленного предстояло прибрать в часть и в больницу. Никто не знал его имени.
Между тем Раскольников протиснулся и нагнулся еще ближе. Вдруг фонарик ярко осветил лицо несчастного; он узнал его.
-- Я его знаю, знаю! -- закричал он, протискиваясь совсем вперед, -- это чиновник, отставной, титулярный советник, Мармеладов! Он здесь живет, подле, в доме Козеля... Доктора поскорее! Я заплачу, вот! -- Он вытащил из кармана деньги и показывал полицейскому. Он был в удивительном волнении.
Полицейские были довольны, что узнали, кто раздавленный. Раскольников назвал и себя, дал свой адрес и всеми силами, как будто дело шло о родном отце, уговаривал перенести поскорее бесчувственного Мармеладова в его квартиру.
-- Вот тут, через три дома, -- хлопотал он, -- дом Козеля, немца, богатого... Он теперь, верно, пьяный, домой пробирался. Я его знаю... Он пьяница... Там у него семейство, жена, дети, дочь одна есть. Пока еще в больницу тащить, а тут, верно, в доме же доктор есть! Я заплачу, заплачу!.. Все-таки уход будет свой, помогут сейчас, а то он умрет до больницы-то...
Он даже успел сунуть неприметно в руку; дело, впрочем, было ясное и законное, и во всяком случае тут помощь ближе была. Раздавленного подняли и понесли; нашлись помощники. Дом Козеля был шагах в тридцати. Раскольников шел сзади, осторожно поддерживал голову и показывал дорогу.
-- Сюда, сюда! На лестницу надо вверх головой вносить; оборачивайте... вот так! Я заплачу, я поблагодарю, -- бормотал он.
Катерина Ивановна, как и всегда, чуть только выпадала свободная минута, тотчас же принималась ходить взад и вперед по своей маленькой комнате, от окна до печки и обратно, плотно скрестив руки на груди, говоря сама с собой и кашляя. В последнее время она стала все чаще и больше разговаривать с своею старшею девочкой, десятилетнею Поленькой, которая хотя и многого еще не понимала, но зато очень хорошо поняла, что нужна матери, и потому всегда следила за ней своими большими умными глазками и всеми силами хитрила, чтобы представится все понимающею. В этот раз Поленька раздевала маленького брата, которому весь день нездоровилось, чтоб уложить его спать. В ожидании, пока ему переменят рубашку, которую предстояло ночью же вымыть, мальчик сидел на стуле молча, с серьезною миной, прямо и недвижимо, с протянутыми вперед ножками, плотно вместе сжатыми, пяточками к публике, а носками врозь. Он слушал, что говорила мамаша с сестрицей, надув губки, выпучив глазки и не шевелясь, точь-в-точь как обыкновенно должны сидеть все умные мальчики, когда их раздевают, чтоб идти спать. Еще меньше его девочка, в совершенных лохмотьях, стояла у ширм и ждала своей очереди. Дверь на лестницу была отворена, чтобы хоть сколько-нибудь защититься от волн табачного дыма, врывавшихся из других комнат и поминутно заставлявших долго и мучительно кашлять бедную чахоточную.