Страница 9 из 15
времени вам, вероятно, станет скучно. И это очень
поучительно, – это дает нам представление, что
если мы так себя чувствуем всего после десяти
минут наедине с собой, то неудивительно, что
другим тоже становится скучно с нами! Почему же
это происходит? Не потому ли, что нам почти нечем
напитать свой ум, свои эмоции, свою жизнь? Потому
что если вглядеться в свою жизнь пристально,
очень быстро обнаруживается, что редко-редко мы
живем изнутри наружу; мы, как правило, отзываемся
на стимул, на побуждение извне. Иначе говоря, мы
живем отраженной жизнью, реагируем. Что-то
случилось – и мы отзываемся; кто-то говорит – и
мы отвечаем. Но когда нет стимула думать,
говорить или действовать, оказывается: внутри
нас очень мало такого, что побуждает нас
действовать в каком бы то ни было направлении; и
это очень драматичное открытие. Мы совершенно
пусты, мы не действуем изнутри себя, но принимаем
за свою собственную жизнь нечто, что на самом
деле нам скармливается извне; нечто происходит и
побуждает нас совершить следующее действие.
Редко-редко нам удается жить просто глубиной и
богатством, которые, как мы считаем, существуют у
нас внутри.
В диккенсовских
“Записках Пиквикского клуба” есть отрывок,
очень хорошо описывающий мою жизнь и, возможно,
тоже и вашу жизнь. Пиквик отправляется в клуб и
нанимает извозчика; по пути он задает вознице
множество вопросов и среди прочего спрашивает:
“Как это такая жалкая и хилая лошаденка может
тащить такую тяжелую и большую коляску?” И
возница отвечает: “Дело не в лошади, сэр, дело в
колесах”. – “Что вы хотите сказать?”–
спрашивает Пиквик, и кучер отвечает: “Видите ли,
наша пара колес замечательная. Они так хорошо
смазаны, что стоит лошади тронуться с места, как
колеса начинают вращаться, и бедной лошади нужно
бежать ради спасения собственной жизни”.
Взгляните на то, как мы большей частью живем: мы –
не лошадь, которая тянет повозку, мы – лошадь,
которая спасается от повозки, чтобы не быть ею
раздавленной…
И вот потому что мы не
знаем, как действовать без внешнего побуждения,
оказывается: мы не знаем, что делать с самими
собой, и нам делается всё скучнее и скучнее. Так
что для начала надо научиться сидеть в
одиночестве, не бояться скучать и уметь делать из
этого соответствующие выводы.
Вскоре нам становится
хуже, чем скучно, потому что это не та скука, когда
можно сказать: “Я человек активный и привык быть
полезным своему ближнему; я всегда занят тем, что
творю добро, и состояние невесомости, когда я
ничего не делаю для других – тяжелое испытание”.
Нет, тут мы мало-помалу обнаруживаем нечто
другое. Нам скучно; мы стараемся выбраться из
этой скуки и обращаемся внутрь себя, чтобы найти
там что-нибудь, что рассеяло бы эту скуку, и очень
скоро обнаруживаем, что нет ничего. Всё, что
мы могли бы продумать, мы продумали уже десятки
раз; весь запас наших эмоций похож на клавиатуру
пианино, которое мы закрыли, потому что не
привыкли, чтобы пианино играло само собой: нам
нужен кто-то другой, кто играл бы на клавишах. Мы
не привыкли “ничего не делать”, и нам становится
тревожно, а тревога перерастает в невыносимую
муку. Если вы читали отцов пустыни, вы можете
припомнить, что бывают моменты, когда они просто
выбегали из кельи с криком о помощи, в надежде
встретить что-нибудь или кого-нибудь – что
угодно, что бы то ни было; сам черт был бы лучше,
чем эта опустошенность самосозерцания.
Святитель Феофан Затворник говорит:
“Большинство людей подобны древесной стружке,
свернутой кольцом вокруг собственной пустоты”.
Если у нас достаточно честности, мы должны
признать, что это очень адекватное описание того
состояния, в котором практически все мы
находимся.
Тут мы должны пересилить
свой ужас и сказать: “Нет, я не отступлюсь, я
дойду до точки, когда самая эта мука побудит меня
к тому, чего неспособна достичь добрая воля”. И
действительно, наступает момент, – момент
отчаяния, тревоги и ужаса, который заставляет нас
обратиться еще глубже внутрь и вопиять:
“Господи, помилуй! Господи, я гибну – спаси!” Мы
обнаруживаем, что в нас нет ничего, что могло бы
дать жизнь, или, скорее, что есть жизнь; всё,
что мы называли жизнью, принимали за жизнь, было
снаружи, а внутри не было ничего.
И мы смотрим на эту пучину
небытия и чувствуем: чем больше мы в нее
углубляемся, тем меньше от нас остается. Это
мгновение опасное, это мгновение, когда нам надо
остановиться, задуматься, всё взвесить. Это
момент, когда мы достигли первого пласта глубины,
того, где в нас зарождается способность стучать в
дверь. На том уровне, где мы просто отдыхали от
своего ближнего, раньше чем начали скучать, на
уровне, где нам просто скучно, а затем и обидно от
того, что мы скучаем, на уровне, где мы ёрзаем и
тревожимся, а потом приходим в смятение, нам еще
нет причины звать и вопить от отчаяния,
переполняющего наш ум, наше сердце, нашу волю и
наше тело чувством, что если только Бог не придет
– я погиб, надежды нет, ибо я знаю, что если я и
вынырну из этой бездны, то снова попаду в область
призрачной, отраженной жизни, но не жизни
реальной. Здесь же – момент, когда мы можем
начать стучать в дверь, которая еще закрыта, но за
которой – надежда, та надежда, которую
Вартимей, слепец у врат Иерихонских, пережил из
глубины своего предельного отчаяния, когда мимо
проходил Христос.
Мы знаем из Евангелия, что
ослепший Вартимей оказался нищим при дороге, без
всякой надежды; он потерял всякую веру и всякую
надежду на человеческую помощь и был вынужден
побираться ради пропитания, надеясь не столько
на милостыню, означающую милосердную, ласковую
заботливость, сколько на подачку, когда монетку
бросают, даже не увидев человека. И однажды он,
теперь уже отказавшийся от надежды, окончательно
слепой и осевший здесь в пыли, услышал о
ч/Человеке, о новом Пророке, который творил
чудеса по всей Святой земле. Будь у Вартимея
зрение, он, вероятно, вскочил бы и побежал по всей
стране, чтобы этого Пророка найти; но не угнаться
ему было за этим странствующим чудотворцем.
Поэтому он остался, где сидел, и сознание, что
есть некто, кто, может быть, исцелил бы его,
наверное, делало его отчаяние еще более острым. И
однажды он слышит толпу, проходящую по дороге,
толпу, которая звучала как-то необычно. По всей
вероятности, как это случается со слепыми, у него
развился слух и восприятие более чуткие, чем у
нас, потому что он спросил: “Кто это проходит?” –
и ему сказали: “Иисус из Назарета”. И тут
Вартимея охватило и предельное отчаяние и
безмерная надежда. Безмерная надежда, потому что
Христос проходил в пределах досягаемости; но на
фоне самого мрачного отчаяния, потому что через
несколько шагов он поравняется с Вартимеем, а еще
через несколько шагов – пройдет мимо, и,
вероятно, второго такого случая не будет. И из
этой отчаянной надежды Вартимей начал звать и
кричать: “Иисус, Сын Давидов! Помилуй меня!” Это
был крик совершенного исповедания веры. В то
мгновение, именно потому что его отчаяние было
так глубоко, в нем родилась такая дерзновенная
надежда и к нему пришло исцеление, спасение,
цельность: Христос его услышал.
Со всецелой, совершенной
надеждой всегда связана какая-то мера отчаяния.
Это и есть тот момент, когда, войдя внутрь, мы
можем молиться; и тогда слов “Господи, помилуй!”
уже вполне достаточно. Тогда не нужны изощренные
речи, которые мы часто встречаем в молитвенниках;
достаточно просто кричать от отчаяния:
“Помоги!” – и будете услышаны.
Очень часто, молясь, мы не
находим у себя достаточно напряжения, достаточно
убеждения, достаточно веры, потому что и отчаяние
наше недостаточно глубоко. Мы хотим заполучить
Бога, Его присутствие, вдобавок ко множеству
других вещей; мы хотим Его помощи и одновременно
стараемся получить помощь откуда только можем;
мы приберегаем Бога про запас, как последнее
средство. Мы обращаемся к сильным мира сего и к
сынам человеческим и говорим: “Боже, дай им силу
сделать это для меня!” , и лишь очень редко
отворачиваемся от сильных мира и сынов
человеческих и говорим: “Я никого не буду
просить о помощи, лучше Ты Сам помоги мне!” Если
наше отчаяние прорывается из достаточных глубин,
если то, о чем мы просим, о чем кричим, настолько
существенно, что выражает все нужды нашей жизни,
тогда мы найдем слова для молитвы и сумеем
достичь существа молитвы – встречи с Богом.
А теперь еще о смятении;
связь мы можем найти в том же рассказе о Вартимее.
Он вопиял – но что говорит Евангелие об
окружавших его людях? Они старались заставить
его замолчать, и можно легко себе представить тех
благочестивых людей – зрячих, с уверенной
поступью, здоровых,– которые окружали Христа,
беседовали о высоких материях, о грядущем
Царстве Божием и о тайнах Священного Писания,
людей, которые оборачивались к Вартимею и