Страница 17 из 30
встретивших его сознание
неудержимой, ликующей, победоносной
радости. Он жил в голоде и в бедности, и
радость все равно торжествовала в нем; он
вступал в дом, и с его вступлением делалось
светло, загоралась надежда; то, что было
темное, отступало на задний план. Иногда он
приходил с куском хлеба; а иногда он
приходил с нищим, и с этим нищим надо было
делиться тем очень скудным, что было дома.
Но он его приводил — как
Христа: странник, нищий, бедный, голодный,
бездомный, обездоленный —
это был для него Христос. И он его
приводил с таким торжеством: этому дому,
этим людям, у которых у самих не хватало еды
— им было
дано принять Христа, Его напитать. Его
напоить, Ему дать кров, Ему умыть ноги,
Его положить хоть на пол спать. И потом
отпустить — с чем дом
был богат: с сухарями или только с любовью...
Кроме радости он приносил с собой
бесстрашие; в эти ранние годы гонения он без
устали и без страха говорил о Христе,
Которого он нашел, или, вернее, Который его
нашел, Который возродил его жизнь, Который
стал для него самой жизнью.
Так он жил несколько лет. А затем,
как многие, перешел границу и оказался в
Финляндии. Там, на свободе, он стал
проповедовать, проповедовать Христа,
раздавать Евангелия. И вдруг он обнаружил,
что этого как-то мало для его души, что его
душа просит более углубленной
сосредоточенности, более богатой молитвы, чуда
Божьего присутствия и отречения от себя и
от всего, чтобы остался только и только
Христос. И он пошел в Валаамский монастырь.
Он пошел туда только посмотреть: чем живут
монахи. Нанялся работником; и начал жить
— ходить на монастырские
долгие ночные и дневные службы, работать на
полях, рубить лес, перевозить людей через,
порой, опасное, бурное Ладожское озеро. И
приглядываться, присматриваться, желая
понять.
В этот период ему были даны
разные встречи. Из этих встреч мне сейчас
вспоминаются две. Вскоре после поступления
кафтанником, т.е. работником, в Валаамский
монастырь, он поехал в один из скитов,
который находился на острове, неподалеку от
главного монастыря; там жил подвижник,
известный строгостью своей жизни. Молодой
работник хотел посмотреть на подвижника,
понять, чем он живет, уловить, может быть,
тайну его внутренней жизни. Поехал с братом
одним; подвижник, строгий, худощавый монах,
их принял с радушием, с радостью —
и сразу закопошился: поставил самовар,
покрыл скатертью стол, принес варенья,
белого хлеба. И молодой работник сжался
внутренне: что же это такое значило? Он ищет
подвижника и находит пустынника, который
есть белый хлеб, варенье, готовит чай,
расстилает белую скатерть на столе —
разве это подвиг, разве это пустыня? И он
смутился. Старик это заметил: “Прости, —
говорит, — брат; я тебя смутил; но знаешь, я
теперь стар, и так ленив, что я себе
позволяю то, чего не надо было бы; вот ты
молод, ты попробуй прожить лучше меня”... С
этим они уехали. Молодой работник —
с недоумением и осуждением; его спутник
— молчаливо, безо всякой
попытки ему разъяснить то, что он видел...
Но вот прошли недели; на
монастырском пайке наш молодой послушник
изголодался, и истосковался по белому хлебу,
и замечтал о варенье, о белой скатерти, о
чашке горячего чая. И вспомнил он скит, и
подвижника. И решил поехать к нему в надежде
на хорошее, вкусное, сытное угощение.
Приехал — и снова
засуетился пустынник, снова поставил
самовар, снова расстелил скатерть. Но вот,
на один конец стола он поставил банку с
вареньем и белый хлеб. На другой конец стола
— кусок черствого черного
хлеба. И с ласковой улыбкой он обратился
к своему гостю: “Видишь, брат, я не забыл,
что ты за подвигом пришел в монастырь.
Прости уж меня, старика, я буду пить чай по
своему обычаю, с белым хлебом и вареньем; а
тебе вот я припас сухого черного хлеба”. И
вот понял тогда молодой послушник и тяжесть
монашеского подвига —
поста, воздержания от всего —
и мудрость этого старика...
Другой был случай; он все
недоумевал: стать монахом или нет? С одной
стороны его тянула подвижническая жизнь,
молитва, валаамское богослужение, пустыня;
а с другой стороны в нем продолжала жить
тревога, тревога о мире, который он оставил,
тревога о других людях, тревога о том, что он-то
нашел Христа, он же спасается, а мир —
гибнет. И не мог он решиться на монашеский
путь. Казался он ему изменой миру. И как-то
забрел он в келью старого послушника; тот
уже пятьдесят лет жил в монастыре, на
работах по рубке леса потерял руку и ногу;
и все еще не решался стать
монахом. Отговаривался
неподготовленностью, недостоинством... “Что
же такое монах —
спросил его послушник, что, живя здесь
столько лет, деля с монахами всю их жизнь, ты
не решаешься принять их звание?”. И этот
старый русский крестьянин-послушник ему
ответил: “Монах — это человек, который от
сострадания плачет и молится за весь мир; я
еще сострадать не научился, у меня сердце
еще каменное, не могу стать монахом”.
И эти слова были откровением для
молодого послушника; значит, стать монахом
не означает, что вы покидаете мир; он
продолжает для вас, как для Самого Бога,
быть бесконечно дорогим, бесконечно
значительным, и даже в одиночестве пустыни
и кельи состраданием и таинственным
молитвенным участием можно с ним разделить
его трагическую судьбу и внести в него ту
молитву, ту чистоту жизни, ту чистоту ума и
сердца, ту беспредельную совершенную
верность и преданность Христу и Богу,
которых не хватает в нем... Эта встреча была
решающей; послушник принял постриг; и после
нескольких лет монастырской жизни он был
послан на Запад и стал священником на
Трехсвятительском подворье, единственном
тогда патриаршем храме в Западной Европе.
Жизнь тогда была суровая; жило их
пять человек в гнилых кельях, денег не было
даже на покупку пищу, ели они только то, что
прихожане складывали в картонные ящики у
двери одной кельи —
остатки собственной еды. Когда не было
ничего — не ели. А
милостыню давали — не
деньгами, не едой; но вот придешь как-нибудь
поздно вечером и видишь: лежит на цементном
полу старый уже тогда епископ Вениамин,
закутавшись в свою монашескую мантию; в его
келье, на его койке — нищий,
на матрасе — нищий, на
ковре — нищий; ему там
места нет...
Помнится, шел отец Афанасий по
дороге, по улице парижской, встретился
нищий; ему давать было нечего. Остановил
прохожего, на ломанном французском языке
говорит: “Разве ты не видишь, что он голоден?
Дай ему денег!”. Тот посмотрел и дал. А сам
он пошел дальше, не евши... И так шла жизнь.
Удивительного смирения был
человек. Вспоминается одно собранье; кто-то
его ругал, злословил, обзывал
оскорбительными словами; он сидел, даже
головы не повернул. А выходя, он мне говорит:
“Какой это дивный человек! И сколько у
него должно быть подлинной любви, чтобы он
мог с такой беззастенчивостью и прямотой
говорить мне правду в лицо”. И не смутился
— только смирился.
Говорить о его внутренней жизни,
я думаю, невозможно; он о ней никогда ничего
не открывал; говорил он вообще мало;
разговаривал — да; но не
“изрекал” ничего. Только можно было у него
научиться радости и сиянию веры и громадной
глубине любви, просто глядя ему в лицо. Есть
рассказ из жизни египетской пустыни ранних
веков; пришли трое к старцу; двое спрашивали
о духовной жизни; третий сидел и молчал. “Что
же ты меня ни о чем не спросишь?” —
сказал старец. — “С
меня довольно смотреть на тебя”. Это можно
было сказать и о нем; что он говорил —
было просто, незатейливо, а кем он был —
было иногда до страшности глубоко и как-то
непостижимо просто, той простотой, которая
принадлежит Богу и вещам подлинно духовным;
простота, которая была как хрусталь —
чистая, незатемненная, прозрачная, сияющая.
Простота, которая сказывалась и в простоте
отношения к жизни.
Вспоминается первая исповедь у
него. Я тогда был настроен подвижнически,
сурово, пуритански. После исповеди я ожидал
от монаха, подвижника, сурового наставления,
суровых требований... И вот он обратился ко
мне с вопросом: “Ты же знаешь, чт
Христос сказал бы на твою исповедь; что надо
поступить так и этак”. —
“Да”. — “Так вот,
теперь стань перед Богом и по совести Ему
скажи, что ты готов и
что ты способен из того, что надо было бы
сделать — сделать на
самом деле”. Разочарование... А потом