Страница 18 из 30
изумление о том, какое это свободное,
достойное отношение к Богу...
И та же свобода сказывалась и в
другом. Было время, когда я старался
молиться много, долго; он меня как-то
призвал: “Много молишься?” —
“Да”. — “С радостью
молишься?” —
“Да”. — “А если
обстоятельства помешают тебе молиться
— нехорошо на душе?” —
“Нехорошо”. — “Так вот
ты и знай, что на Бога ты еще не научился
надеяться; а надеешься ты только на свою
молитву да на свой подвиг. И вот тебе мой
сказ: конец всему этому моленью; вечером и
утром — пять поклонов
со словами: Молитвами любящих меня, Господи,
помилуй мя. И ни слова сверх того. Только
когда так помолишься и ляжешь в постель
— поставь себе вопрос: на
чьи молитвы ты надеешься? Сколько есть
людей вокруг тебя, которые тебя любят,
которые о тебе молятся —
и предайся их любви. Подумай о Боге: как
Он нас любит — и
предайся Его любви. А на себя не надейся”.
Свобода; освобожденье от всего
того, что кажется нам подпоркой для нашей
внутренней жизни и так часто является
сужением внутреннего, превращением
внутреннего во внешнее.
И потом годы прошли… Прошли годы,
и в какой-то день я получил от него записку:
“Теперь я могу умереть: я знаю, что такое
тайна созерцательного молчания”. И через
неделю умер. Умирал долго, медленно;
казалось, что постепенно созревает и когда
будет готов — войдет в
вечную жизнь — так оно и
было. В какой-то момент тем трем-четырем из
нас, которые при нем были вдруг стало ясно:
он дошел до полной меры своего роста,
остается только умереть —
и он лежал мертвый.
Вот жизнь, облик человека нашего
времени, никому сейчас почти неизвестного,
забытого многими и не понятого еще большим
количеством людей. Это не святой, это
человек, русский священник и русский монах,
который сумел быть до конца свободным,
который сумел забыть себя так, чтобы во всех
обстоятельствах жизни не потерять радость.
Ту радость, которой он сумел так полюбить
Христа и людей, что всю свою жизнь он
посвятил одновременно, безразлично, без
разбора и Богу и людям, и сумел в голоде
революционного времени, в преследованиях, в
обездоленности ранних лет эмиграции, в
сутолоке и заботе о бесчисленных людях,
заполнявших тогда храмы с горем, с тревогой,
войти в такую глубину молитвенного
молчания, что он из этой глубины молчанья
перешел в вечную жизнь...
Беседа на приходском великопостном говении, 1975 (часть 1)
Митрополит Сурожский Антоний
БЕСЕДА НА ПРИХОДСКОМ
ВЕЛИКОПОСТНОМ ГОВЕНИИ
Из года в год, в течение всего
Великого Поста каждую субботу читается
отрывок Евангелия, где нам рассказывается о
том, как Христос совершил то или другое чудо
в субботний день; и как Он этим вызвал
недоумение одних, негодование других и
большую, глубокую радость людей простых,
которые не задумывались над нарушением Им
закона, а радовались о том, что Бог, может
быть, как бы нарушая закон, проявляет
бесконечную Свою милость, Свою вдумчивую
заботу о людях. И вот перед нами стоит
вопрос: почему Христос в субботний день
всегда, всегда, как бы в нарушение древнего
законодательства, совершает Свои дела
милосердия? И почему всегда эти дела
милосердия являются чудом исцеления
телесного и, вместе с этим, чудом духовного
возрождения человека? Фарисеи спрашивали
Его: Неужели ты
не можешь выбрать другого дня? Они
обращались к народу: Неужели вам нужно
приходить именно в субботний день
исцеляться — неужели
нет шести дней в неделю, когда Бог заповедал
творить дела, перед тем как Он почил в
седьмой день?. Неужели Христос только
потому совершает Свои дела милосердия,
проявляет Божественную власть прощать
грехи, Божественную силу делать человека цельным
до конца, в душе, в теле,
во всем, в субботний день, для того только,
чтобы вызвать недоумение? Неужели для того,
чтобы смутить души честных, добросовестных
людей, преданных закону, долг которых в том,
чтобы этот закон хранить, соблюдать?
Неужели, когда ставится на весы вопрос об их
гневе, об их душевном смущении, о вопросе,
который они настойчиво ставят себе, и Ему, и
другим: Неужто Ты пришел нарушить закон
против милосердия жалости? — неужели
перевес берет просто жалость и как бы ни
во что не вменяется смущение, гнев, боль,
оскорбление религиозного чувства? В чем же
тут дело?
Это не праздный вопрос, потому
что все, что относится ко Христу, имеет к нам
прямое, непосредственное, личное отношение.
Если это случилось тогда, если апостолы
сочли нужным нам это поведать, и не один раз,
а раз за разом, то для того, чтобы мы тоже не
только задумались, но что-то поняли, чего не
могли понять люди в то время, потому что они
не знали Христа, не знали, кто Он и не
понимали того, что понимаем мы теперь.
Бог почил от дел Своих в седьмой
день. Шесть дней Он творил; шесть дней мы
видим, как сначала из ничто, а потом из хаоса
жизни Он вызывает одну вещь за другой, одно
существо за другим, как постепенно, можно
сказать, раскрывается Вселенная, как цветок,
расцветает Вселенная. Каждый день
начинается вечером, и каждый день
расцветает новое утро, и каждое утро по
отношению к будущему, следующему дню
является как бы вечером. Раскрывается
жизнь от славы к славе, от красоты к красоте,
от величия к величию; и когда все
совершено, когда сотворен человек, образ
Божий на земле, которому Бог поручает
заботу о ней, Господь прекращает Свое
творчество и почиет от дел Своих...
Но что же дальше? Дальше эта земля
наша поручена человеку. Как сказал
католический Венский архиепископ Кёниг,
седьмой день отдыха Божия является днем и
часом творчества человека.
И вот в этом дне мы живем. В Ветхом
Завете, до Христа, человек силился создать
человеческое общество, построить град
человеческий; и в этой попытке сплетается
много вдохновения, много красоты, и очень
много страшного и уродливого. Грех
человеческий страшным образом
переплетается с правдой Божией;
вдохновение, которое ему дано от Бога,
сталкивается с греховностью, которую он,
человек, вызвал к бытию. И вот приходит
какой-то момент, та полнота времен, о
которой вы слышали сегодня в начале
Послания к евреям, когда Сам Бог входит в
человеческую историю, когда Сын Божий
делается Сыном человеческим, когда Слово
делается плотью. И в этот момент, в это
короткое тридцатитрехлетнее время среди
людей есть один Человек, Который является
Человеком в полном смысле этого слова —
совершенным
Человеком. И совершенен Он потому, что Он
одновременно и совершенный Бог. Потому что
до того момента, пока человек не соединился
неразлучно, навсегда, до самых глубин своих
с Богом, он еще не в полном смысле человек;
он только на пути своего очеловечения.
Христос, потому что Он —
Бого-человек, является Человеком в полном,
завершенном смысле этого слова. И в Его лице
время человеческое находит тоже свое
восполнение. Он —
единственный в совершенстве, единственный
Человек может вступить в этот седьмой день
и творить в нем Божью волю, совершенную,
спасительную. Этот седьмой день, который
является днем отдыха Отча, является днем
человека, и является одновременно, с
Воплощением, днем Сына человеческого.
Человеку было поручено Богом довести до
совершенства то творение, которое Бог
зачаточно совершил. Святой Максим
Исповедник нам говорит о том, что человек
принадлежит двум мирам; телом своим —
земле и душой своей, всем одушевленным
существом, духом своим —
Божественному миру. Потому что в Нем
сочеталось и то и другое начало, Ему дано
быть тем звеном, которое может соединить и
землю и небо, сделать из земли область духа
— родной не только
человечеству, но всему тварному, так, чтобы
в какой-то день осуществилось слово
апостола Павла, что Бог будет все во всех.
Но человечество пало, мир стал
безобразным, уродливым, страшным; смерть
получила неограниченную власть, зло
действует почти свободно. И дело человека
— победить зло и вернуть
Богу то достояние, ту землю, тот тварный мир,
который Бог сотворил, который Он поручил
человеку, и который человек предал
своим падением, отдал во власть разрушения.
И роль человека, когда человек возвращается
к Богу, обращается вновь к Нему, роль
человека — исцелить то,
что случилось, и вести дальше тварь туда,
куда она должна прийти —
в Царство Божие.