Страница 19 из 30
И вот Христос, совершенный
Человек, потому что Он Бог совершенный, в
этот седьмой день, в этот день субботний,
как бы показывая нам в притче все наше
призвание, исцеляет тела, обновляет души,
возобновляет то единство между Богом и
тварью, которое было потеряно. И поэтому
чудеса Христовы в субботний день не
являются просто вызовом, оскорблением,
унижением для тех, которые видели только
букву Ветхого Завета —
закон: это необходимость.
Христос творит в седьмой день дело дня
седьмого, который является днем человека,
является часом человеческого творчества.
Но этот седьмой день —
не только суббота в конце ветхозаветной
недели; этот седьмой день —
весь промежуток времени, который поручен
человеку и который стелется со дня, когда
Господь и Бог наш почил от дел Своих, до дня,
когда вновь придет Христос во славе, в этот
раз судить живым и мертвым, установить
Царство Божие, начало вечности.
И этот седьмой день, этот
промежуток времени теперь, с Воплощением
Христовым, получил совершенно новое
значение и новое содержание. Это не время,
когда Бог отступился от Своего творческого,
всесозидательного труда с тем, чтобы
оставить его человеку; это новое время, в
которое Бог Сам включился милосердием,
состраданием, любовью, Сам вошел с тем,
чтобы быть с нами. В каком-то смысле,
с Воплощением Христовым этот седьмой день
уже как бы зачаточно носит в себе всю славу,
всю глубину, всю победоносную силу того, что
Священное Писание называет Восьмым днем,
днем, когда воцарится Бог, и когда больше
ничего не останется
ни от смерти, ни от зла, ни от разлуки с Ним...
Когда мы думаем о конце времен, мы думаем
большей частью о Страшном суде и о том, что
будет потом. Христос ясно нам говорит в
Евангелии, что суд уже пришел, — суд пришел
тем, что Бог пришел в мир. Но в первый раз,
Воплощением Христа, Он вошел еле приметно;
Он вошел тихо; Он был узнан только теми, у
которых совесть была чиста, которым Отец
это открыл.
В каком-то смысле можно сказать,
что конец всему уже пришел Воплощением
Христа. Конец может значить две вещи:
или последний момент какой-то линии времени,
какой-то последовательности событий —
конец книги; конец столетия; конец частной
жизни. Это момент, когда все приходит к
какому-то окончанию, когда прерывается
какая-то чреда. Но конец может значить тоже
нечто другое: цель, конец пути; это не только
момент, когда путь прерывается, это момент,
когда незачем идти дальше, потому что цель
достигнута. И в этом отношении, когда
Священное Писание нам говорит
что Христос есть Альфа и Омега, начало и
конец, оно нам говорит о том, что Христос
есть Начало нашего бытия, Слово, которым все
стало, Образ, сообразно которому сотворен
человек. Но вместе с этим Он является и
Омегой — концом,
завершением, полнотой, не только Тем,
Который придет в конце времен, а Тем, к Которому
все времена устремлены, Тем, к Которому мы
идем с надеждой, с ожиданием, с тоской...
Но Он уже пришел, и в каком-то
смысле можно сказать, что конец времен уже
имел место Воплощением Христа; конец времен
уже присутствует в нашем времени. С тех
пор, как Христос жил среди нас, как Бог стал
человеком, мы одновременно находимся в том
бывании, в том длении, в том времени, которое
течет и стремится к своему завершению, и
вместе с этим в точке совершенного
покоя, где все уже совершено, где все
дано. И только потому
еще существует и дление и время, и
устремленность и тоска, что все, что дано,
нами еще не взято, что все нам дано, но не все
воспринято.
В Новом Завете, в книге
Откровения апостол Иоанн постоянно делает
одну грамматическую ошибку в тексте,
который других ошибок не знает. Когда он
употребляет слово “конец”, которое по-гречески
— среднего рода, он все
время его ставит в мужском роде; для него
конец — не “нечто” а “некто”, это Кто-то,
а не то, что во времени —
мгновение или событие. И в этом смысле,
да, конец уже пришел. И то время, в котором мы
находимся, это время, где вечность
присутствует, это уже не ночь; как Исаия
пророк говорил — ночь
проходит, уже брезжит свет... Это еще не
полдень, это еще не полное сияние вечности;
но вечность уже вошла, и тьма вся пронизана
светом, тьма горит, нет тьмы; она не темна до
конца.
И вот в этом времени, в этом дне
седьмом, в котором мы живем, но в который
уже внедрилась вечность, мы должны жить и
творить. Христос это нам ясно показал в том
седьмом дне, субботе, когда Он творил чудеса,
исцелял тела, обновлял души. Бог вошел во
время, и мы приобщены этому Богу, и мы
призваны в этом времени творить Его дело. Мы
недостаточно это понимаем; мы недостаточно
понимаем масштаб нашего христианского
призвания; недостаточно понимаем, что и мы
призваны со Христом и подобно Христу
преобразить мир. Он нас называет детьми
света, когда Себя называет Светом
мира. Мы должны бы, подобно Ему, быть светом,
пронизывающим тьму, отнимающим у тьмы ее
темноту, ее непроглядность. Западный
духовный писатель говорит, что христианин
— это человек, которому Бог поручил заботу
о других людях, о мире, заботу
обо всем; вот об этом я сейчас говорю. Об
этом нам говорит то, что Христос в субботний
день творил чудеса. Этот субботний день —
время, когда должно быть исцелено все, что
ранено грехом, воскрешено все, что поражено
смертью, возвращено в образ и подобие и
красоту все то, что обезображено. И
начинается этот труд, конечно, для каждого
из нас —
в нас самих. Но не только в нас самих;
наше призвание не в том только, чтобы
измениться, но в том, чтобы быть светом,
теплом, любовью Господними, потому что
мы — Господни...
Я, кажется, уже говорил не раз о
том отрывке Евангелия, который меня каждый
год поражает после Пасхи об исцелении
слепорожденного; о том, как в конце этого
рассказа, слепорожденный, а теперь зрячий,
видящий, встречает Христа в храме, и Христос
ему говорит: Веришь ли ты в Сына
человеческого?.. И слепой Ему говорит: Кто
Он, чтобы мне верить в Него?.. И Христос
отвечает ему словами, которые проходят мимо
нашего сознания, потому что для нас они
слишком обычны, они не представляют для нас
никакого события, ничего нового —
это самая серая каждодневность; Христос ему
говорит: Ты Его видишь, Он перед тобой...
Мы все родились зрячими, с самого
начала нашей жизни мы взором воспринимали
тысячи и тысячи вещей, но этот человек
родился слепым; он всю жизнь прожил
окутанный глубокой мглой, совершенной
темнотой; окружающий мир для него не имел ни
красок, ни стройных форм; окружающий мир он
воспринимал только ощупью —
даже не в потемках, а в полной темноте. И в
какой-то день Сын Божий, ставший Сыном
человеческим открыл —
тоже в день субботний! — ему
глаза. И первое, что
этот человек увидел, был лик Христов, лик
Бога, ставшего человеком; первое, с чем
встретился его взор, это были очи Христовы,
в которых он мог прочесть все сострадание,
все милосердие и всю любовь Божии. Вот
первое, что он увидел...
Что бывает с нами, когда мы
открываем наши глаза на жизнь, на мир? Когда
мы еще малые дети, над нашей колыбелью
склоняются мать, отец; мы видим любовь,
видим ласку... Но как скоро, когда мы
начинаем различать другие лица,
вглядываться в другие очи, воспринимать
других людей, нам открывается другой
мир: холодный, чуждый, враждебный... Вот чего
не должно бы быть в христианском обществе,
вот чего не должно бы быть благодаря тому,
что есть христиане на земле. Люди,
встречающие христианина, должны были бы
останавливаться взором, вперять свой взор с
изумлением, с вопросом: что я вижу? Я вижу не
только человеческие черты, я вижу в них то,
чего я не видел никогда: Божественный покой,
сияние света, бездонную Божию любовь
крестную, Божие сострадание, жалость,
радость обо мне, горе обо мне... Встречая
общество христиан, люди должны бы, опять-таки,
останавливаться мыслью и ставить себе
вопрос: что это за люди? Откуда в их среде
такой строй, такая любовь? Причем не просто
человеческая любовь, но что-то
превосходящее разум и воображение...
Вот к чему мы призваны, вот о чем
речь идет. В Седьмой день, в день и час человека,
человеческого творчества, это является
предельным творчеством человека: стать
таким человеком, видя которого, люди как бы