Страница 26 из 30
единственный человек, а остальные все “вошли
в ряд”, как бы сглажены, они просто —
окружение.
Но бывает, бывает постоянно между
нами так — не только в
любви одного человека к другому, но и,
например, при встрече друзей: в
какой-то день вдруг почему-то друг со другом
можно так говорить, как никогда не
говаривалось — до какой
глубины, до какой чуткости, до какого
взаимного понимания; и лицо у человека
преобразилось, и голос иной, и весь он такой,
каким никогда его не видал раньше. А на
следующий день встретишь его —
как будто обыкновенный, как будто потух
этот свет, как будто солнце отошло немножко,
и витраж, красочное, сиятельное окно снова
стало серым, незаметным.
И тут можно подойти к вопросу
двояко — можно подойти
с верой или без веры. С верой — это значит,
что, видя тусклое это окно, видя потухшее
лицо, видя человека, который снова стал “как
все”, мы можем улыбнуться в душе и сказать:
это обман, я знаю, какой он на самом деле,
он был мне явлен, хоть на одно мгновение, в
неповторимой глубине и красоте... Или можно
наоборот посмотреть, пожать плечами и
сказать: как жалко, я обманулся, я думал, что
этот человек — нечто
особенное, на самом деле —
нет, это было просто моё настроение... И
тут от нас зависит сохранить в себе уверенность
в вещах невидимых, или ради видимого
отвергнуть то невидимое, которое так
значительно.
Бог так не поступает по отношению
к нам. Возьмите два примера.
Встреча Христа Спасителя с
апостолом Петром после Воскресения
Христова. Петр трижды от Христа отрекся; при
первой их встрече можно было бы ожидать
— говоря по-человечески
— что Христос его спросит:
Не стыдно
ли тебе? Каешься ли? Просишь ли ты прощение?
Хочешь ли ты снова стать Моим учеником?...
Христос этого не говорит; Он Петру говорит:
Любишь ли ты Меня больше остальных,
больше, чем остальные Меня любят?. Если мы
вспомним другое место Евангелия, где
Христос говорит: кому больше прощается,
тот больше любит — то
этот вопрос очень сильный: Сознаешь ли ты,
Петр, что тебе должно проститься больше, чем
кому-либо из других учеников? Способен ли ты
ответить большей любовью на большую любовь,
на большее прощение, на большее
сострадательное милосердие Божие?. И Петр
говорит: Да! Люблю Тебя! —
потому что в это мгновение встречи он не
может и вспомнить то, что было еще так
недавно, в ночь, когда взяли Христа; все что
он переживает сейчас, это встречу со
Христом, живую встречу —
о чем же говорить? Все остальное словно
кошмар, сон, марево прошло... И Христос снова
его спрашивает о том же; в этот раз Он его
спрашивает другим греческим словом: Любишь
ли ты Меня как друг любит своего друга
— а не вообще, общей,
универсальной любовью? Петр говорит: Да!
Люблю!. И в третий раз его спрашивает
Христос... И тогда ясно делается Петру, что
вся очевидность против него, что можно
просто из фактов доказать, что он —
предатель, изменник: как же он может
говорить о любви? И тут Петр, гениально, с
гениальностью духа, с гениальностью сердца
отвечает: Господи — Ты все
знаешь; Ты знаешь, что я Тебя люблю...
Здесь мы видим, как Христос
отказывается принять доказательство, а
смотрит в глубину человеческого сердца и
говорит: Да! Он поступил не так; он был слаб
— но он Меня любит...
Второй рассказ в этом же роде, в 8-й
главе Евангелия от Иоанна рассказ о женщине,
взятой в прелюбодеянии. Всё против нее;
она взята в деле; она приведена ко Христу:
против нее — закон
Ветхого Завета; Христа хотят уловить на том,
что Он скажет: Пренебрегите законом, пожалейте
ее... И Христос этого не делает; Он не
говорит о том, что прелюбодеицу можно
отпустить с миром; Он не говорит, что можно
обойти закон; Он ставит вопрос перед людьми:
вы хотите применить закон — применяйте
его; но будьте сами достойны закона; кто из
вас без греха, тот пусть
накажет эту грешницу побиением камнями... И
один после другого все уходят, потому что ни
один из них не может сказать про себя, что он
не подпадает под подобное законное
осуждение. И Христос обращается к этой
женщине, и ясно, что Он ей не говорит: “Бог
есть любовь — все
простит” — Он ей
говорит: Где же те, которые тебя
осуждали? — Они все ушли.
— И Я тебя не осуждаю
— иди, и больше не греши...
Христос обращается не к
прелюбодеице, взятой во грехе, а к той
женщине, которая, потому что была взята,
потому что она встала перед осуждением
смерти через закон, обнаружила, что грех
— это смерть; к женщине,
которая стояла перед Ним в ужасе неминуемой
грядущей смерти и которая, верно, подумала: Если
бы мне была дарована жизнь —
это была бы новая жизнь... И Он обращается к
этой женщине, в сердце, в глубоком сердце
которой или всегда была, несмотря на
греховность, или родилась возможность новой
жизни, и говорит: Иди, но впредь не греши...
Тут тоже Христос, мимо всего
кажущегося, всего очевидного и доказуемого
обращается к тайному человеку, которого
видит Бог, но которого не видели люди,
потому что мы судим по поступкам, по словам,
но не по глубинам сердца... И это тоже
область веры: уверенность в том, что то, что
невидимо, более реально, чем то, что видимо...
И вот, чтобы вернуться к примеру,
который я вам раньше дал: к витражу, который
потух, потому что день склоняется к ночи, и
свет уже не бьет через него и уже нет красок,
нет линий, а есть только серое пятно в стене.
Если вернуться к этим образам, встает перед
нами вопрос о сомнении: то, что я видел
— реально? Или это был сон,
мечта? мое желание, проектированное на
реальность? Это есть —
или этого никогда не было?...
“Сомнение” состоит из двух
корней: “со” и “мнение”: мнить
одновременно две разные вещи. Сомнение мы
воспринимаем всегда —
во всяком случае верующие, трагично: вдруг
все заколебалось; то, что казалось
безусловным, несомненным, начинает
двоиться… — и мы делаем
громадную ошибку, двоякую ошибку.
Во-первых, сомнение относится не
к Самому Живому Богу, а к тому, что мы о Нем
думали, как мы себе Его представляли; Живой
Бог от нашего сомнения не меняется. А во-вторых,
мы напрасно боимся, потому что сомнение нам
говорит не: “а вдруг Бога нет, а вдруг все то,
во что я верил, не существует”, а говорит
нам только: “ты думал младенчески, пора
тебе начать думать по взрослому; у тебя были
детские представления, пора тебе составить
представления взрослые; ты думал о Боге
примитивно, думай о Нем глубже, истиннее...”.
Сомнение является для ученого
орудием его труда; когда он собрал в горсть
все существующие разрозненные факты, он
старается их соединить между собой в какую-нибудь
теорию, общее представление. Если он
хороший ученый, как только он это сделал, он
начинает ставить свое собственное
представление под вопрос, начинает
спрашивать себя: нет ли логической ошибки в
моем построении, нет ли передергивания, нет
ли чего-нибудь непродуманного и
недодуманного, нет ли где-нибудь трещины?. И
еще: если он ничего этого не находит, он
начинает искать новых данных, от которых
рухнет его представление, потому что ему не
его представление дорого, а та реальность,
которую он исследует. И он потому может
ставить под вопрос свое представление, что
ни одной минуты не колеблется в той
реальности, которая вокруг него есть.
То же самое мог бы сделать
верующий и богослов; когда он начинает
находить, что те или другие его
представления о Боге, о человеке, о мире не
удовлетворяют его, то вместо того, чтобы
пугаться, он мог бы сказать: “Как
замечательно, как дивно! Значит я, как
частица, соборная частица Церкви, вырос в
новую меру, у меня начинает рождаться
сомнение, — значит есть
новые ответы, новые данные, новая глубина
познания, которая сейчас передо мной может
открыться”. И это очень важно; это не значит,
что мы легкомысленно должны разрушать и
колебать устои нашей веры, а это значит, что
все сказанное неудовлетворительно. Как
говорил один из отцов Церкви, все,
что мы говорим о Бога, в соответствии с Его
собственным откровением и с опытом Церкви,
может оказаться предельной истиной для
земли — оно не
является всецелой истиной для Бога; Бог
всегда больше всего, что мы можем сказать.
Истина — это выражение
того, что есть, но это не есть самая
реальность. Реальность и непостижима до
конца, и невыразима до конца. Она могла бы,