Страница 27 из 30
хотя и при несовпадении реальности и истины,
быть выражена адекватно чистым символом. В
XII веке еврейский писатель в
Испании, Маймонид, говорил, что если мы
хотим найти способ выражать Бога
непосредственно, не вызывая никаких
умственных представлений и поэтому не
вызывая никаких предрассудков или
отрицательных реакций, мы должны выделить
одну музыкальную ноту, которую мы не имели
бы права употреблять ни для чего другого.
И эта нота должна бы звучать
каждый раз, когда мы хотим сказать слово “Бог”
или выразить понятие о Боге; потому что это
был бы чистый символ, который в себе не
несет ничего, кроме того, что он обозначает.
Но даже так — это
обозначение, а не самый Бог.
И вот здесь в нашем мышлении
очень важно, мне кажется, помнить, что как бы
мы ни выражали наше знание, опытное знание о
Боге, о человеке, о мироздании, об этом
духовном мире, оно только выражение; и
что даже когда мы берем Священное Писание
как откровение — оно
откровение в меру человека, а не в меру Бога;
оно откровение в том смысле, что в нем
сказано все то, что человек мог постичь о
Боге, но не все то, что Бог ЕСТЬ. И также оно
является выражением того, что должно было
передать человеческим словом о Боге —
и только.
И поэтому, как бы ни была священна,
как бы ни была нам дорога та или другая
истина, мы должны помнить, что это —
обозначение, а не самая вещь. Один только
раз Истина и реальность сочетались совершенно:
во Христе, Который говорит: Я есмь Истина...
Он есть Бог и Он есть откровение о Боге. Но
тут мы встречаем другое; то, что Христос как истина
не является понятием, а живым существом;
истина во Христе это не нечто, а Некто. И
потому Истина-Христос может совпадать с
реальностью “Бог”, потому что это —
личное явление. Но если мы пробуем Христа
выразить словесно, мы снова опускаемся на
уровень обозначений.
Бог же превышает всякое наше
восприятие, открывается истиной выразимой
и невыразимым опытом, в созерцательном
молчании и в богословском утверждении, и
открывается за пределом всякого выражения
в молчании и в таинствах, которые по учению
древней Церкви, суть дверь к познанию Бога,
потому что они являются путем нашего приобщения
Ему, общения с Ним — а
общение всегда глубже, всегда шире и
значительнее, чем все то, что о нем можно
сказать.
Это — область веры, а
область веры, в богословском отношении, не
есть только область формулировок, а область
того, что греческие Отцы называли “апофатическим
богословием”: богословие, которое
принимает все утверждения, однако говорит:
когда все это сказано, остается вся тайна
Божия перед нами, и в эту тайну мы вступаем
таинствами, молитвой и созерцательным
молчанием...
1971
Доклад о Пастырстве в Московской Духовной Академии, 1973
Митрополит Сурожский Антоний
О ПАСТЫРСТВЕ
(Доклад в Московской Духовной
Академии)
Думаю, что излишне говорить о том,
какая для меня радость быть снова в стенах
Троицкой Лавры и находиться в Духовной
Академии.
Я всегда колеблюсь, что говорить
и о чем; как некоторые из вас знают и как вы
скоро сможете все убедиться, я сам —
без богословского образования, и говорить
на богословскую тему среди студентов и
преподавателей Академии всегда несколько
боязно. И поэтому я стараюсь выбрать такие
темы, на которые я могу говорить из опыта
жизни; говорить о том, что пришлось изведать,
о чем пришлось слышать от людей, которые
пережили многое; и читать.
И вот сегодня мне хочется сказать
вам несколько о ПАСТЫРСТВЕ; потому что это
тема, которая вызывает постоянно волнующие
думы у всякого священника, у всякого
епископа; и должна бы вызывать и думы и
волнения у всякого христианина, так как в
каком-то отношении, независимо от принятия
сана или от отсутствия священного сана,
всякий христианин послан в мир быть
проповедником Христа, свидетелем вечной
жизни, путеводителем других в Царство
Небесное. И поэтому, то, что я имею сказать,
относится, разумеется, в
первую очередь к священнослужению, но
относится также к царскому священству всех
верующих, о котором я скажу несколько слов
попутно.
Когда мы говорим о пастырстве,
самое слово для нас звучит богословски; и в
этом отношении, в культуре городов, больших
государств, в культуре промышленности оно
потеряло ту живость, ту свежесть, которую
имело, когда произносилось в Ветхом и Новом
Завете среди полей, среди иной культуры. И
мне хочется сказать несколько слов об этом,
потому что это слово родилось из живых
отношений пастыря с паствой, т.е. пастуха с
теми домашними животными, с которыми он
общался.
Первое, что поражает в Евангелии,
когда читаешь рассказ Христов о заблудшей
овце — эта нежность,
эта озабоченность...
Если кто из вас жил в деревне, а тем более
читал и вдумывался в быт ранних времен, то
так себе и представляешь: переходящие стада,
люди, которые не только с них кормились, но
которые с ними жили. Вспомните, например,
рассказ в Книге Царств о том, как Давид
согрешил с Вирсавией, и Нафан рассказал ему
притчу, что был богатый человек, у которого
все было — и имущество?
и стада; и пришел к нему друг, для которого
он захотел пир учредить. Но ему стало жалко
своих овец, жалко своих ягнят, жалко тельца
своего упитанного. И он велел у бедного
соседа, у которого всего-то на всего был
козленок, этого козленка оторвать, заклать
в обед для пришедшего странника. И в
рассказе говорится о том, что этот козленок
был для его соседа, бедного, одинокого
человека, словно дочь родная, словно
ребенок в доме... Вот эго соотношение между
пастухом и ягненком, между хозяином и его
стадом, конечно, мы уловить можем только
воображением.
Мы можем также лишь уловить, если
мы только себе представим это соотношение,
смысл ветхозаветной жертвы: вот человек
заботится о своих овцах; среди овец
рождается агнец —
особенно прекрасный, чистый, без порока;
этого агнца, этого ягненка пастух будет
обхаживать, кормить, за ним смотреть, беречь
— и вдруг веление ему от
Бога выбрать из своего стада непорочного,
совершенного, самого прекрасного ягненка и
убить, пролить его кровь — почему? Потому что он,
человек, грешен... Для нас эти картины
Ветхого Завета странны; но для пастуха это
так явно, ясно говорило вот о чем: потому
что я согрешил, невинное существо, самое
прекрасное, самое чистое, беззащитное, на
которое я положил свою заботу, которое я
старался охранить, оградить, любовью, силой,
против всякой опасности — это
существо должно погибнуть. Эго говорит о
том, что грех одного всегда является мукой и
губительством для невинного —
причем для самого прекрасного, для самого
дорогого...
И вы поймете тогда почему, когда
мы читаем притчу Христову о заблудшей овце,
она нас так трогает, хотя мы все-таки так
далеки от этих образов и от этой жизни.
Чувствуется, что эту овцу, которая просто
отдалилась от стада и ушла, ушла к другим
пастбищам, на лакомый кусочек земли, забыла
других овец, забыла пастыря, пастырь-то
забыть не может! Речь здесь не об убытке, не
о том, что потерянная овца его лишает одной
овцы, а о том, что эта овца у него на учёте,
она ему дорога, она родилась в его доме,
вскормлена его трудами, защищена от волка —
и вот, ушла, ушла несчастная...
Так бывает и в человеческой семье.
Мне вспоминается одна семья в особенности.
Девушка была соблазнена молодым человеком,
исчезла, и потом через день-другой пришла в
дом весть об этом. Семья сидела; отец долго
молчал, потом встал, надел пальто, насупил
шляпу, и сказал: “Иду ее искать”. И ушел на
два года — искать. Семья
перебивалась, семья жила надеждой, что
вернется отец и девочка. А он переходил из
города в город, из места в место, от ремесла
к промыслу, перебивался, как умел, и, наконец,
нашел — брошенную;
стыдно было ей вернуться. Он ее взял и
вернул... Вот это нам, может быть, более
доступная картина пастырства, того, как
пастырь древности, пастух, относился к
своим овцам. Эти слова “агнец”, “козленок”,
“овца”, “телочка”, которые для нас почти
ничего не говорят в нашей культуре, были
такими теплыми, такими живыми словами
ласки, любви, взаимных отношений.
И когда дальше вы вчитываетесь в
Евангелие, вы находите места, как читаемый в
канун святительских дней отрывок из
Евангелия от Иоанна: Аз есмь Пастырь
добрый; пастырь добрый душу свою