Страница 28 из 30
полагает за овцы; а наемник —
бежит: потому что он наемник, и нерадит о
овцах... И дальше: Знают
Меня Мои, и Я Своих знаю... И все эти места
говорят именно о глубоком, тонком, чутком,
любовном взаимоотношении. Пастырь идет
впереди своего стада, чтобы первым
встретить опасность: вора, разбойника,
волка, хищного зверя, разлившуюся реку
— что бы ни пришлось им
встретить, он впереди идет, он должен
первый встретиться лицом к лицу с этой
опасностью.
И вот тут выявляется другая черта
пастырства; это уже не только ласка,
нежность, сознание, что нет для него ничего дороже
этой овцы, и что когда она уйдет, это для
него не утрата, а непоправимое горе; вторая
черта — это деятельная, мужественная
любовь, защита, заступление, то, что в
древности русской называлось “печалование”
— долг пастыря встать перед
властями, перед угнетателем, перед тем, кто
может погубить жизнь, честь, душу человека и
сказать: НЕТ, нельзя, пожалей, у тебя тоже
совесть есть, к тебе тоже придет смерть,
перед тобой тоже встанет суд...
Если вы вчитаетесь в разные места
из Ветхого и Нового Завета, вы найдете,
разумеется, гораздо больше указаний, чем в
сейчас даю; я хочу отметить только
некоторые такие основные
свойства пастыря, без которых пастырства нет:
пастырство не ремесло, не техника, не
руководство, не властвование, а вот такое
ласковое, жертвенное служение. Пастырство
не знает дня и ночи; нет такого момента,
когда человек не имеет права страдать, не
имеет права быть в нужде потому что пастырю
пришло время отдыхать, или потому что он
занят собой... Нет такого времени...
Потому что если моя паства — это моя семья,
если они родились вокруг меня, если они
— мои дети, то как же я
скажу своему самому родному: А ты
перестрадай, а когда у меня будет время, я
позабочусь о тебе... Так же нет такого
времени, когда молитва пастырская может
перестать; нельзя сказать человеку: Ты так
давно болеешь, я тебя все реже, реже поминаю,
я устал от твоей болезни, от твоего горя,
от твоего тюремного заключения, от того, что
все у тебя не ладится и не спорится... Разве
можно, разве мы так относимся к сестре, к
матери, к отцу, к брату, к невесте? Нет, не так!
И вот это подлинная мера пастырства:
нежное, глубокое, вдумчивое, кровное
соотношение; и оно кровное на самом деле,
потому что мы действительно —
одна семья и одно тело. Это не только
богословское утверждение; если это не так,
тогда вообще все, что мы говорим о крещении,
которое нас делает живыми членами живого
Христова тела — ложь;
если это не так, тогда то,
что мы говорим о причащении Святых Тайн, о
приобщенности Телу и Крови Христовым,
которая нас делает единосущными,
единокровными со Христом — ложь.
А если не ложь, то надо делать прямые,
беспощадные иногда для себя заключения: он
мне брат, она мне сестра; он Богу так дорог,
что Бог за него Сына Своего единородного
отдал; он Христу так дорог, что Спаситель
всю Свою жизнь и всю Свою смерть отдал для
того, чтобы этот человек
— который мне не нравится
по человечеству — жил,
воскрес, вошел в Царство Небесное, стал моим
братом. Это реально, и в этом —
пастырство.
В сердцевине пастырства, однако,
нечто еще большее. Есть один Пастырь, Пастырь
овцам великий: Господь наш Иисус Христос;
Он — Пастырь по
преимуществу, Он единый Пастырь всей твари,
и, даст Бог, всех упасет во Царство Небесное.
А что мы пастырствуем —
мы пастырствуем Его благодатью; мы
стоим на том месте, где никакая тварь,
никакой человек, самый святой, не смеет
стоять; там может стоять только Господь Бог;
приносить бескровную жертву может только
Тот, Кто принес кровавую жертву в Своем теле
и отдал дух Свой Богу о нашем спасении.
Как легко мы входим в алтарь,
забывая, что алтарь —
это то место, которое собственно, лично
принадлежит Богу; что туда войти нельзя
иначе как с сознанием ужаса, что вхожишь в
удел Божий, что на этом месте никто
стоять не смеет; там веет Духом Святым; там
место, где только Христос Своими стопами
может ходить. Входить в алтарь мы должны
были бы только для того, чтобы совершать в
нем служение, в ужасе, в трепете, в сознании,
что только Божественная благодать, как рука
Божия, легшая на Моисея, когда слава
Господня на Синае проходила перед ним, нас
может оградить от того, чтобы Божественный
огонь нас не изничтожил, как огонь, сошедший
с небес на жертву Илиину. Вот, как мы должны
были бы в алтаре стоять, в алтарь входить.
Но что же говорить о самой жертве,
самом служении? Единственный
Первосвященник Церкви Христовой —
Господь Иисус Христос; единственная сила,
творящая чудеса в таинствах и различных
Божественных действиях —
сила Божия, Господа Вседержителя Духа
Святого. В начале литургии, когда все готово
к совершению таинства, когда народ собрался,
священство в облачении, когда хлеб и вино
заготовлены на жертвеннике, дьякон говорит
слова, которые так легко мимо нас проходят: Время
сотворити Господеви, владыко, благослови...
И это мы воспринимаем просто как
напоминание священнику: теперь, мол,
начинай совершать службу... Спросите на
Афоне старых монахов, как они читают в
греческом подлиннике смысл этих слов; я
спрашивал; совсем не так понимают, что “теперь
пора совершать службу для Бога”, а просто
переставляя ударение с одного слова на
другое, ударение произношением, не
грамматическое, они толкуют его так: а
теперь пришло время Богу действовать…
Мы по человечеству сделали все, что было нам
доступно; пришли; составили живой церковный
собор; облачились, принесли Богу личную
молитву, покаяние; стали со страхом и
трепетом перед лицом Божиим; приготовили
хлеб и вино; а что больше мы можем сделать?
Неужели какой-то священнической или
архиерейской силой мы можем превратить
этот хлеб — в Тело
Христово, это вино — в
Кровь Христову? Это может совершить только
Господь... Теперь священник и дьякон будут
произносить священные слова, которые их
превосходят, которые превосходят самую
человеческую Церковь, которые могут быть
произнесены в Церкви и Церковью только
потому, что Церковь не является всего лишь
человеческим обществом, пусть верующим,
пусть преданным Богу, пусть послушным Ему
— а Богочеловеческим телом,
равно Божественным и человеческим, где во
всей полноте обитает Святая Троица, в
единстве с примирившейся с Богом тварью,
где во Христе плотью обитает Божество во
всей полноте среди нас. Духом Святым полна и
жива Церковь, и жизнь наша со Христом
сокровенна в Боге. Вот почему мы можем
произносить эти священные слова,
превосходящие все, что человек может
сделать или помыслить. И все равно: наши
будут слова и наши будут действия, без этих
слов и без этих действий не совершится
ничего — и однако, совершитель
таинства остается Господь Иисус Христос,
единственный и единый Первосвященник и
пастырь Церкви; и сила Духа Святого, Который
Церковь наполняет.
И странно это церковное общество.
Действительно не напрасно мы говорим о нем: Верую
во Едину, Святую, Соборную
и Апостольскую Церковь...
По видимости — это все
мы; незримо — это мы в
глубоком, тесном родстве с Богом; братья и
сестры Христа по плоти; братья и сестры
Христа по таинственному приобщению Его
человеческой воскресшей природе через
таинство крещения и причащения; полны
Святого Духа. Мы являемся эсхатологическим
обществом, т.е. обществом, где одновременно
непостижимо, но опытно постижимо
присутствует уже будущий век в пределах
этого века. Уже пришел конец, потому что
конец — это не нечто,
это не какое-то мгновение во времени, а это
Полнота, а Полнота пришла Воплощением и
даром Святого Духа. Конец пришел —
и однако, конца мы ожидаем; в пределах
времени уже действует тайна вечной жизни. И
она когда-то разверзнется, и тайна вечной
жизни захватит все, и время... Кто-то из
западных русских богословов сказал, что
халкидонский догмат относится не только к
Воплощению, к соединению во Христе
Божественной и человеческой природ, но и
время после Воплощения и дара Святого Духа
имеет халкидонское качество, как бы
соединения вечного, уже пришедшего
будущего века и временного нашего бывания к
становления. Вот что Церковь знает. И когда
мы взываем к Духу Святому в эпиклезисе,
когда мы взываем к Нему и вопием: Господи,