Страница 14 из 53
Являясь одним из крупнейших знатоков марксизма в истории русской политэкономической науки, С.Л. Франк многократно подчеркивал, что априорно присущее марксистской политической экономии превалирование идеи распределения над идеей производства делало созвучным марксизм и социализм вообще с примитивными уравнительными интеллигентскими представлениями и разрушительными "чернопередельческими" народными устремлениями. Тем самым в духовную {74} атмосферу России нагнеталась способная взорвать историческое бытие страны духовно-мировоззренческая "гремучую смесь" интеллигентского утопического социализма и первобытно-народного культурного нигилизма. "Социализм есть мировоззрение, в котором идея производства вытеснена идеей распределения, - писал С.Л. Франк. - :Теория хозяйственной организации социализма есть лишь техника социализма; душа социализма есть идеал распределения, и его конечное стремление действительно сводится к тому, чтобы отнять блага у одних и отдать их другим: Производство благ во всех областях жизни ценится ниже, чем их распределение: Но абсолютизация распределения и забвение из-за него производства или творчества есть философское заблуждение и моральный грех.
Для того чтобы было что распределять, надо прежде всего иметь что-нибудь, а чтобы иметь - надо созидать, производить: Пора, наконец, понять, что наша жизнь не только несправедлива, но прежде всего бедна и убога; что нищие не могут разбогатеть, если посвящают все свои помыслы одному лишь равномерному распределению тех грошей, которыми они владеют" (11).
При этом значительные слои русской радикально настроенной интеллигенции, увлеченные идеями социализма, оказывались самоустраненными по принципиальному убеждению от какой бы то ни было созидательной "производящей" деятельности. А между тем именно подобная деятельность только и могла помочь русской интеллигенции преодолеть характерные для нее мировоззренческий {75} утопизм и социально-экономическую бездеятельность, а русскому народу выбраться из хозяйственно-культурной отсталости, на которой уже стали в начале ХХ века стали произрастать зловещие всходы не только культурного, но и религиозного нигилизма. Как справедливо отмечал еще в 1909 г. С.Л. Франк, "воинствующее социалистическое народничество не только вытеснило, но и морально очернило народничество альтруистическое, признав его плоской и дешевой "благотворительностью": Это отношение столь распространено и интенсивно в русской интеллигенции, что и сами "культурные работники" по большей части уже стыдятся открыто признать простой, реальный смысл своей деятельности и оправдываются ссылкой на ее пользу для общего дела всемирного устроения человечества" (12).
Подобные социально-психологические и имущественно-правовые особенности столь своеобразного хозяйственного развития России во многом обусловливали историческую ситуацию, когда неизбежные на данном уровне социально-экономического развития противоречия могли подтолкнуть общество к попытке революционного псевдоразрешения данных противоречий на основе реализации в исторической действительности принципов коммунистической утопии.
"Было бы совершенно неверно думать или утверждать, что социальная революция происходит или может произойти из-за неравномерного распределения собственности в стране, - писал И.А. Ильин, -: революция происходит не потому, что немногие имеют больше многих, а потому {76}, что в стране появляется множество людей (возможно масса), которые не находят здорового пути к производительному и благословенному труду: Но самым опасным социальное положение становится тогда, когда появляются большие слои населения, которые разучились понимать и забыли о том, какое стимулирующее влияние оказывает частная собственность, забыли о ее силе и значении: Неимущий утрачивает верное представление о собственности - творческое, любовное, созидательное, ответственное, жизненно-художественное. Тем самым частная собственность в его душе развенчана; инстинкт собственности становится вялым, плоским, бездумным, безответственным; собственность не воспринимается в свете производительности и совершенствования, а оценивается как возможность потребления и объект борьбы. Частная собственность как потребительская возможность означает не труд с полной отдачей, а наслаждение и обладание; она становится вопросом судьбы и власти, а в душах зарождается стремление к экспроприации!:Слабое или парализованное среднее сословие в стране - второе главное условие социальной революции" (13).
Однако в не меньшей степени чем социально-психологические и имущественно-правовые особенности экономического развития России начала ХХ века "вызыванию призрака коммунизма" должны были способствовать государственно-мировоззренческие и общественно-правовые особенности политического развития страны, отчетливо проявившиеся именно в этот исторический период. {77}
Глубокий и разносторонний анализ исторического формирования этих особенностей осуществлялся представителями русской религиозно-философской мысли на протяжении многих лет подчас с диаметрально противоположных политических позиций, которые занимали русские религиозные философы не смотря на в целом объединявшее их православное церковное мировоззрение. Тем поразительнее оказывалось тождество важнейших выводов, к которым приходили русские религиозные философы исследуя общественно-политические итоги культурно-исторического развития России в начале ХХ века.
Ярчайшей иллюстрацией подобного тождества могут послужить две пространные цитаты из произведений, принадлежащих творчеству двух весьма различных представителей русской религиозно-философской мысли - непосредственному участнику белого движения, относившемуся к умеренно-монархическому крылу русской политической эмиграции П.Б. Струве и не принимавшему участия в гражданской войне христианскому социалисту Г.П. Федотову.
"Несчастье России :состоит именно в том, что народ, население, общество (назовите, как хотите) не было в надлежащей постепенности привлечено и привлекаемо к активному и ответственному участию в государственной жизни и государственной власти, - писал П.Б. Струве. - Я выражаю это еще иначе: Ленин смог разрушить русское государство в 1917 г. именно потому, что в 1730 г. курляндская герцогиня Анна Иоанновна восторжествовала над князем Димитрием Михайловичем {78} Голицыным. Это отсрочило политическую реформу в России на 175 лет и обусловило собой ненормальное, извращенное отношение образованного класса к государству и государственности. В самом деле шляхетство после неудачи конституционных стремлений 1730 г. получило целый ряд льгот и прерогатив: Укрепление и усиление крепостного права есть то возмещение, которое власть дает дворянству за отказ от политических прав. Это есть как бы непосредственное следствие неудачи конституционалистов 1730 г., но это характерно для всего соотношения между властью и дворянством (а с дворянством почти вполне совпадал в то время образованный класс) на всем пространстве ХVIII века. И в первой половине XIX века отсрочка политической реформы и отсрочка отмены крепостного права взаимно обусловлены: Слишком поздно совершилась в России политическая реформа; слишком поздно произошла отмена крепостного права.
И поэтому, когда наступил в России конституционный строй - между образованным классом и государством, т. е. Государственностью, лежала длинная историческая полоса взаимной отчужденности, тем более роковая, что за это время образованный класс изменил уже свой состав и свою природу. В то же время массы населения еще слишком недавно вышли из рабского состояния. Интеллигенция выросла во вражде к государству, от которого она была отчуждена, и в идеализации народа, который был вчерашним рабом, но которого в силу политических и культурных условий и своего и его развития, она не знала: Русская интеллигенция... {79} вращается почти исключительно в сфере отвлеченных идей политического и социального равенства, потому что, охраняя в неприкосновенности принцип неограниченной монархии, историческая власть логически вынуждается не допускать интеллигенцию к реальной государственной жизни и практической общественной работе. Между тем кадры интеллигенции все растут и растут, жизнь все усложняется и усложняется, как в России, так и на Западе. В царствование Александра II, в первой половине 60-х годов, и в особенности в начале 80-х годов ставится вопрос о политической реформе.