Страница 22 из 53
"Редкая сеть железных и шоссейных дорог, скупо разбросанные каменные города и усадьбы, бесконечные то топкие, то пыльные проселки, животрепещущие, горбатые мосты, которые надо объезжать вброд, бревенчатые под соломою избы, шелудивые, из необчищенных жердей плетни - все на авось проложенное, проезженное, протоптанное, кое-как, на глаз, из подручного материала сложенное и справленное! - писал Ф.А. Степун. - Во всем изумительное единство стиля, основанное на полном подчинении форм жизненного устроения бесформенности застраиваемой земли, но и варварское отсутствие всякого тяготения к культуре, но и чисто русское упорствование в своем исконном убожестве. Да убожестве! Быть может, это самое точное определение деревенской России. Но только надо, конечно, помнить до чего глубоко прочувствована в народном представлении убожества и юродства диалектическая связь между {121} исторгнутостью из мира и спасенностью в вечности, между видимой оставленностью Богом и таинственною укрытостью в нем, между варварским циничным отрицанием форм и законов нормальной жизни и мистическим отрицанием творчества как высшей нормы духовно напряженного жития: Так связаны в русской равнинности, в разливе деревенской России убожество заполняющих ее форм с божественностью охватывающих ее горизонтов.
Так как принцип формы - основа всякой культуры, то вряд ли будет неверным предположить, что религиозность, которой исполнена бесформенность русской равнины, есть затаенная основа того почвенного противления культуре, того мистического нигилизма, в котором в революцию так внезапно погибли формы исторической России" (2).
Отмеченная выше особенность духовно-исторического развития России, определявшаяся некоторыми русскими религиозными мыслителями как тенденция параллельного существования в истории русского народа религиозной культуры и повседневной общественно-политической и хозяйственно-бытовой жизни, неизбежно должна была обусловить серьезные негативные процессы как в каждой из перечисленных сфер культурно-исторического бытия России, так и в русском национальном характере как таковом.
"Русское религиозное сознание постепенно уходило от жизни и из жизни, училось и учило терпеть и страдать, а не бороться и творить жизнь; все лучшие силы русского духа стали уходить на страдание и страдательность, на пассивность и бездейственную мечтательность, - отмечал {122} С.Л. Франк. - И параллельно этому вся действенная, жизненно-творческая энергия национальной воли становилась духовно непросветленной, нравственно необузданной, превращалось в темное буйство злых страстей и бесплодно-отрицательного рассудочного умствования. Русский религиозный дух уже давно перестал нравственно укреплять народ в его будничной трудовой жизни, пропитывать нравственными силами земные экономические и правовые его отношения. И потому здоровый в основе реалистический инстинкт народа оторвался от духовного корня жизни и стал находить удовлетворение в неверии, в чисто отрицательной освобожденности, т.е. разнузданности мысли и чувства. Все лучшее, благородное и духовно-глубокое становилось мечтательно-бессильным, а все сильное и практически-действенное - темным и злым" (3).
Причины отчужденности общественно-политической жизни в России от жизни духовно-религиозной многие русские религиозные философы были склонны объяснять не только особенностями русского национального менталитета и своеобразием исторического пути России, но и характерными чертами восприятия государства, общества и личности, сложившимися в Православной Церкви в течение всей ее многовековой исторической деятельности.
"Православное религиозное воспитание неблагоприятно для исторической жизни народов; оно мало научает общественному и культурному строительству, мало дисциплинирует личность, - отмечал Н.А. Бердяев. - Православие вечно {123} колеблется между максимализмом святости и минимализмом довольно низменной бытовой жизни. Русское православие создало ослепительные образы святости и воспитало в народе культ святости и святых. Но очень мало сделало для развития в русском человеке честности и ответственности, для религиозного укрепления в нем энергии, необходимой для творчества истории и культуры. В русской религиозности всегда преобладали черты восточной пассивности. В этом типе религиозности всегда было слабо выражено начало личности. Личность расплывалась и тонула в природном коллективизме, который принимали за духовную соборность" (4).
Оборотной стороной столь своеобразного духовно-религиозного развития русского народа, основанного на роковом соединении "азиатски женственной" национальной ментальности и характерных для исторического православия теоретического общественного "докетизма" и практического политического сервилизма, являлись распространенные в русском народе двоеверие в религиозной мысли и двоедушие в исторической жизни. Многократно отмечавшееся как русским православным духовенством, так и русскими учеными исследователями религиозное двоеверие представляло собой причудливо сложившееся в народной душе сочетание смутно понимаемых вероучительных истин православного катехизиса с яркими языческими рудиментами народного быта и будоражащими мистическими псевдооткровениями народного сектантства. Катастрофически проявившее себя в ХХ веке историческое двоедушие {124} заключалось в многолетнем сосуществовании вычитанных из житий святых и услышанных в церковных проповедях горних идеалов церковной святости и непросвещенно языческих в своем утилитарном содержании дольних верований стадно-коллективистских обычаев.
"В русском народе есть очень своеобразная мистическая стихия, стихия хлыстовская, уходящая в глубину языческих корней народной жизни, - писал Н.А. Бердяев. - Русское хлыстовство в конце концов связано с неверным, болезненным взаимоотношением мужественного и женского начала в русской народной душе и русском народном характере: Это хлыстовство одинаково может быть и черным, и красным, хлыстовским героем одинаково может быть и Григорий Распутин, и Ленин: У более мужественных народов запада, получивших католическое и протестантское религиозное воспитание, более резко очерчены все границы, более отделено добро от зла, Бог от диавола, чем в русской безбрежности. Мир католический соблазнялся диаволом, как злом, но этот резко оформленный, кристаллизованный и познавший свои границы мир нелегко соблазняется антихристом - злом, принявшим обличье добра. Сатанизм, диаволизм был всегда специальностью мира католического, романского; антихрист же есть специальность мира православного, славянского, с его безбрежностью и безгранностью. Диаволом не соблазнить русскую душу, антихристом же легко можно ее соблазнить. Диавол предполагает различие, антихрист же основывается на смешении и подмене" (5). {125}
Подчеркнутая Н.А. Бердяевым особенность религиозности русского народа, заключавшаяся в сочетании обостренной боязни "очевидного и жуткого" диавола с потаенным доверием к "лукавому и добренькому" антихристу, во многом обнаруживала одну из важнейших духовно-исторических предпосылок безусловной популярности коммунистического утопизма в народном сознании. Действительно, не имевший значительного опыта приложения религиозно-культурных ценностей православной веры к казавшейся безусловно профанной и даже проклятой общественно-политической жизни русский народ в то же время проявлял очевидную готовность обоготворять лишь слегка прикрытый атрибутами православного царства полуязыческий восточный деспотизм московских самодержцев.
Эти исторические особенности, сопровождавшие развитие русского народного сознания, могли сделать его более всего отзывчивым к характерному именно для коммунизма антихристову смешению временного зла революционного насилия с вечным добром утверждаемого им рабоче-крестьянского "царства Божия на земле". Именно коммунизм, лукаво закамуфлировавший идеей интернационального рая для всех свои демонические духовные истоки и сумевший превзойти в ХХ веке в антихристовом лицедействе открыто декларировавший свои языческие истоки диаволизм фашизма, должен был стать наибольшим духовно-религиозным соблазном для русского народа, чаявшего в своем православном бытовом благочестии обрести то ли полуязыческий, то ли полугностический "град Китеж". {126}