Страница 36 из 53
Происшедшее уже в первые десятилетия коммунистического режима поистине беспрецедентное в русской истории разрушение традиционной культурно-исторической среды и уничтожение ее основных созидателей отнюдь не обусловили формирование в большевистской России стимулирующей дальнейшее развитие страны новой культурно-исторической парадигмы. Более того, проявившиеся в это время культурно-нигилистические тенденции по мере распространения их влияния пробуждали в народных массах наиболее архаичные и примитивные устремления, которые и прежде проявляли себя, подчас, даже в самые благоприятные для культурного развития страны периоды российской истории. Неслучайно, два {203} такие различные и неоднократно полемизировавшие между собой русские религиозные философа, как Н.А. Бердяев и П.Б. Струве, уже в первые годы существования большевистского режима посредством художественных образов столь значимой для их творчества русской литературы указывали на весьма реакционный с культурно-исторической точки зрения характер деятельности большевиков.
"В революции раскрылась все та же старая, вечно-гоголевская Россия, нечеловеческая, полузвериная Россия харь и морд, - писал Н.А. Бердяев. - В нестерпимой революционной пошлости есть вечно-гоголевское: Сцены из Гоголя разыгрываются на каждом шагу в революционной России. Нет уже самодержавия, но по-прежнему Хлестаков разыгрывает из себя важного чиновника, по прежнему все трепещут перед ним. Нет уже самодержавия, а Россия по-прежнему полна мертвыми душами, по-прежнему происходит торг ими. Хлестаковская смелость на каждом шагу дает себя чувствовать в русской революции. Но ныне Хлестаков вознесся на самую вершину власти: Революционный Хлестаков является в новом костюме, и иначе себя именует. Но сущность остается той же. Тридцать пять тысяч курьеров могут быть представителями "совета рабочих и солдатских депутатов". Многие декреты революционной власти совершенно гоголевские по своей природе, и в огромной массе обывателей они встречают гоголевское к себе отношение. В стихии революции обнаружилось колоссальное мошенничество, бесчестность как болезнь русской души. Вся {204} революция наша представляет собой бессовестный торг, - торг народной душой и народным достоянием. Вся наша революционная и аграрная реформа, эсеровская и большевистская, есть чичиковское предприятие. Она оперирует с мертвыми душами, она возводит богатство народное на призрачном, нереальном базисе" (40).
"Революция, низвергнувшая "режим", оголила и разнуздала гоголевскую Русь, обрядив ее в красный колпак, и советская власть есть, по существу, николаевский городничий, возведенный в верховную власть великого государства, - отмечал П.Б. Струве. - В революционную эпоху Хлестаков как бытовой символ из коллежского регистратора получил производство в особу первого класса, и "Ревизор" из комедии провинциальных нравов превратился в трагедию государственности. Гоголевско-щедринское обличие великой русской революции есть непререкаемый исторический факт. В настоящий момент, когда мы живем под властью советской бюрократии и под пятой красной гвардии, мы начинаем понимать, чем были и какую культурную роль выполняли бюрократия и полиция низвергнутой монархии. То, что у Гоголя и Щедрина было шаржем, воплотилось в ужасающую действительность русской революционной демократии" (41).
Акцентируя внимание уже не на художественно-метафорических ассоциациях, связанных с большевизмом, но на исторически конкретном содержании деятельности большевиков, С.Л. Франк также подчеркивал реакционный характер большевизма, откатившего колесо российской истории, по крайней мере, на два столетия назад. {205}
"Впервые после ХVII века "азиатский деспотизм" был снова насажден в России именно советским правительством; - подчеркивал С.Л. Франк, - он отличается от архаических азиатских деспотий только тем, что в силу технического развития мог стать подлинно тоталитарным деспотизмом, каким не были и не могли быт его древние прообразы. И даже само - бесспорное - развитие народного образования, всецело использованное как орудие государственной пропаганды служит: укреплению тоталитарного господства государственной власти над умами подданных: большевизм первый осуществил мрачное пророчество русского писателя Александра Герцена о грядущем "Чингисхане с телеграфами" (42).
Наиболее детально проблема сочетания именно в коммунистическом тоталитаризме элементов технического прогресса с определявшими его природу началами социально-политической и культурно-исторической реакции оказалась рассмотренной в творчестве Б.П. Вышеславцева. "Тоталитарная диктатура с ее "вождизмом" и обезличенными народными массами есть архаическая форма власти, огромный регресс в области морали и права, и духовной культуры вообще, - отмечал Б.П. Вышеславцев. - Она реакционна во всем, за исключением своей техники и индустриализма: реакционна в своем закрепощении труда, в своей "национализации", напоминающей хозяйство фараонов, в своем терроре и инквизиции. Она "прогрессивна" только в смысле технического усовершенствования методов властвования и угнетения, в смысле прогресса во зле" (43). {206}
Проявившая себя в самых различных аспектах реакционная природа большевизма во многом объединяла его, по мнению русских религиозных философов, с другим, на первый взгляд, диаметрально противоположным, но столь же реакционно-утопическими политическим движением ХХ века. "Сталинизм, т.е. коммунизм периода строительства, перерождается в своеобразный русский фашизм, - писал Н.А. Бердяев. - Ему присущи все особенности фашизма: тоталитарное государство, государственный капитализм, национализм, вождизм и, как базис, - милитаризованная молодежь. Ленин не был еще диктатором в современном смысле слова. Сталин уже вождь-диктатор в современном, фашистском смысле" (44).
Будучи непосредственными очевидцами не только первоначального этапа становления коммунистического режима в России, но и возникновения и распространения фашистской идеологии в некоторых странах Западной Европы, представители русской религиозно-философской мысли уже в 1930-е годы поставили вопрос о глубоком идейно-мировоззренческом и организационно-политическом созвучии коммунизма и фашизма, открывших в историческом развитии человечества эпоху тоталитарных утопий. Действительно, исходившие из казалось бы противоречивших друг другу культурно-исторических начал коммунизм с его абсолютизацией идеи социального равенства, отвержением какой-либо ценности исторического прошлого и вдохновлявшийся утопией "хилиастически светлого" будущего для освобожденных народных масс и фашизм с его абсолютизацией {207} идеи национально-расового неравенства, мифотворческой идеализацией исторического прошлого высшей расы и воодушевлявшийся утопией "евгенистически преображенного" будущего для властвования расы господ в своей конкретной практической деятельности выступали как государственно-политические братья-близнецы.
"Как ни различны между собою советский коммунизм, итальянский фашизм и немецкий нацизм, - подчеркивал переживший в течение пяти лет деспотию большевистской диктатуры в России и в течение двенадцати лет господство фашистского режима в Германии Ф.А. Степун, - все три государства отказываются от либерального принципа равновесия и дискуссии и, устремляясь к какой-то монолитно-целостной истине, стирают границы между государством и партией, партией и народом, правительством и управляемыми, политикой и культурой, наукой и пропагандой, агитационной ложью и безусловною правдою" (45).
Казавшиеся в ту эпоху многим парадоксальными вывод о принципиальной тождественности коммунизма и фашизма, так же как и вывод о культурно-исторической реакционности коммунистической идеологии не только разделялись практически всеми ведущими представителями русском религиозно-философской мысли, но и были положены в основу появившихся впоследствии во многих странах мира разнообразных исследований о природе тоталитаризма ХХ века.
Наряду с упоминавшимися в первой главе общими для коммунистических и фашистских {208} утопий религиозно-мировоззренческими истоками, которые обусловливали сближавшие их примитивно религиозное антихристианское содержание и наукообразно-вульгарную форму, русские религиозные философы обнаруживали в сущности русского большевизма предпосылки, изначально предполагавшие возможность его эволюции в сторону фашизма. "Ленин стоит ближе всех к Марксу "Коммунистического манифеста", - писал Г.П. Федотов. - Но оставленную Марксом бессодержательную формулу диктатуры пролетариата он заполняет определенным содержанием: полицейским абсолютизмом рабочего государства: От революционного фашизма коммунизм отделяет лишь классовая рабочая структура государства и - до времени или по видимости - вненациональный характер государства: После Ленина пролетарская революция в Европе означает политическую и духовную реакцию" (46).