Страница 45 из 53
Однако уже к концу 1920-х годов в процессе издания целой серии сборников и монографических исследований (3) евразийство заявило о себе как {255} о вполне определенной, стремившейся обосновать свои основополагающие принципы разносторонней научной аргументацией мировоззренческой системе.
Абсолютизируя значение для исторического развития стран и народов их географического местоположения, евразийцы утверждали, что нахождение России одновременно на двух континентах - Европе и Азии, предопределило формирование в стране особого евразийского типа цивилизации. Несколько веков навязывавшийся русскому народу сверху европейский тип цивилизации во многом извратил естественный ход культурно-исторического развития страны, но, наконец, оказался разрушен большевистской революцией, которая решительно противопоставила Россию всегда остававшейся ей чуждой, "загнивающей" Европе и окончательно развернула ее в сторону гораздо более созвучной России "расцветающей" Азии.
Продолжавшие оставаться в плену стереотипов заимствованного из Европы коммунизма большевики, тем не менее, начали возвращать Россию на путь ее естественного евразийского развития. Созданная большевиками, столь непохожая на классические европейские государства система власти прообразовала собой будущую идеократию, в которой со временем коммунистическая идеология должна будет уступить место новой, органичной для Евразии, но столь же тотально овладевающей массами русского народа идеологии. В основу этой будущей идеологии будет положена православная религиозность, которая в течение нескольких {256} веков этнически и культурно разрушительной европеизации России позволяла сохранять уникальный евразийский менталитет русского народа.
В этих условиях основное призвание русской интеллигенции должно заключаться в окончательном отказе от предрассудков о принадлежности России к европейско-христианской цивилизации и в осуществлении всестороннего сотрудничества с большевистским государством, что неизбежно будет способствовать скорейшей идеологической переориентации правящей элиты советской России в направлении православно-евразийского мировоззрения.
Потеряв уже в начале 1920-х годов некоторых своих первоначальных единомышленников, крупнейшим из которых являлся будущий протоиерей Георгий Флоровский, и вобрав в свою среду новых адептов, наиболее значительным среди которых оказался Лев Платонович Карсавин, евразийцы уже в 1928 году пережили глубокий раскол в связи с усилением в их среде группы деятелей, ориентировавшихся не на отвлеченную науку, а на финансируемую советскими деньгами практическую политику. Объединившиеся вокруг ставшей рупором просоветской пропаганды газеты "Евразия" политически ангажированные евразийцы оказались послушным инструментом агентуры ГПУ в русской эмиграции, продемонстрировав тем самым зловещую сущность евразийства, которое мировоззренчески дезориентировало и нравственно развращало даже искренних русских патриотов, примыкавших к этому идеологическому течению. {257}
Однако идеологии евразийства даже после отмежевания в конце 1920-х годов от ее более поздних адептов многих крупнейших "отцов-основателей" предстояло пережить весьма долгий период своего существования в качестве мировоззренческой среды, которая была способна "подпитывать", особенно во второй половине ХХ века, идеологически дряхлевший коммунизм. В этой связи в высшей степени симптоматично, что, начиная с 1920-х годов, евразийство стало предметом критического изучения представителями русской религиозно-философской мысли нередко в контексте столь же критического исследования ими коммунизма.
"Для меня большевизм есть только черная, злая, дьявольская стихия, только предмет ненависти и вражды. Но именно потому, что я вижу в нем не только экономическое разложение, не только национальную гибель, - писал еще в 1921 году прот. Георгий Флоровский, стремясь противопоставить национал-большевизм и только что появившееся не без его участия евразийство. - Если бы "национал-большевики" были правы в своей догадке и коммунисты действительно были бы исполнены экономически-творческого и национально-созидательного духа, - они не стали бы для меня менее нестерпимы и ненавистны. Ибо они - ложь, ибо их идеи - обманные идеи, их пафос - гордость сатанинская" (4).
Уже в первых откликах русских религиозных философов на появление евразийских сборников отмечалась искусительная "новизна" идеологии евразийства, отчетливо противопоставлявшая ее {258} всему предшествующему национально и православно ориентированному магистральному течению русской религиозно-философской мысли и вместе с тем в своем ментально-мировоззренческом упрощенчестве роднящая эту идеологию с органично воспринявшей коммунизм революционно-радикальной тенденцией русской общественной мысли.
"Поколение евразийское, выросшее во время войны и революции, не чувствует себя родственным нашему религиозному поколению и не хочет продолжать его заветов, - отмечал Н.А. Бердяев. - :Воля его направлена к упрощению, к элементаризации, к бытовым формам православия, к традиционализму, к боязливому и подозрительному ко всякому религиозному творчеству. Духовный уклад нового религиозного поколения очень неблагоприятен для оценки по существу сложной проблематики предшествующего религиозного поколения. В силу пережитого опыта современная молодежь боится сложности и проблематичности, тяготеет к элементарности и простоте, направляет свою волю на решение практических задач" (5).
Присущее евразийству наряду с религиозно-мировоззренческим охранительным упрощенчеством, столь отличавшее его от культуры "серебряного века" антизападничество, подчас переходившее в ксенофобию, не только противопоставляло эту идеологию той религиозно-философской традиции, которая доминировала в русской культуре начала ХХ века, но и так же сближало евразийство с антизападнической одержимостью национал-большевизма, выступавшей под лозунгом антибуржуазности. {259}
"Те, кто накопившееся в душе раздражение против всего зла современной европейской жизни или презрение к ее убожеству и смутности, - писал С.Л. Франк, - а также естественно нарастающее в душе изгнанников мучительно-острое чувство любви к несчастной родине и веру в ее будущее превращает в стройную и систематическую теорию гибели европейской культуры и нарождения новой, русской, "евразийской" культуры, - не могут рассчитывать на общее признание, на исцеление нас новой вдохновляющей и убедительной верой. Мы склонны видеть в этой теории не объективного судью нашего безвременья, а скорее его болезненный результат; душа наша не может жить той узостью, тем обилием ненависти и презрения, тем горделивым осуждением чужого и превознесением себя самих, которыми веет от этой теории и в которых она видит исход из кризиса" (6).
Справедливо обозначенная С.Л. Франком в качестве психологическо-мировозренческой доминаты евразийства стихия ненависти, делавшая его столь созвучным коммунизму, сочеталась в этой идеологии с безусловно верным выводом об определенной преемственности советской России по отношению ко всему историческому прошлому страны. Данное обстоятельство приводило склонных к натуралистическому толкованию исторического процесса евразийцев к выводу об органичности, а, следовательно, и оправданности коммунизма в исторической судьбе России.
"Евразийское культурно-политическое миросозерцание было взращено ненавистью к тем силам, что привели Россию на край гибели, и к тем {260} другим, что цинично надеялись нажиться на ее несчастье, т.е. к порожденной Петром Великим западнической интеллигенции и к принявшимся расхищать ее западным странам, - подчеркивал Ф.А Степун. - Под влиянием этого озлобления против внутреннего и внешнего Запада в евразийцах выросло правильное ощущение, что и советская Россия - Россия, которое впоследствии, в эпоху издания "Евразийской искры" и карсавинских парижских лекциях, превратилось в неправильную тенденцию примирения и с большевистской властью; произошло это, вероятно, потому, что соблазн клюевской строки: "Есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах" был с самого начала близок евразийской душе. Из этих сложных переживаний и выросла где-то на перекрестке сниженного "до бытового исповедничества" славянофильского православия и националистической теории "культурных типов" Данилевского антиевропейская идеология евразийцев" (7).