Страница 129 из 185
Трудно представить себе большее искажение христианства, чем отвратительный Домострой»3. Вот уж, воистину, с больной головы - на здоровую! На самом деле как раз «трудно представить себе» утверждения, более далекие от истинного положения вещей! Впрочем, подобных авторов это всегда мало смущало. Для них, как часто это бывает в вопросах религиозных, непреодолимым препятствием на пути духовного возрастания стала проблема личного подвижничества, церковного послушания.
Ведь для того, чтобы воспринять благодатный опыт, лежащий в основании зрячей, живой веры, человек должен совершить немалый внутренний труд, уготовить себя к этому шествием по пути подвижнической борьбы с грехами и страстями в собственном сердце. Многим такое оказалось не под силу. Избегая тяжких душевных трудов, они предпочитали просто хаять то, чего не могли понять.
Знаменитая лиса из басни Крылова говорила в таких случаях: «Зелен виноград!» На самом же деле несозревшими для принятия истин веры оказались души тех, кто упорно не желал подклонить выю своего высокоумия и своеволия под иго церковного увещевания, вразумления и послушания... Несколько особняком стоит в русской эмиграции так называемая «школа евразийцев». Она возникла в 1921 году одновременно (хоть и независимо)
с выходом в Праге знаменитого сборника «Смена вех», выдвинувшего программу примирения с русской революцией. Один из авторов такой программы прямо писал: «Мы... признаем, что проиграли игру, что шли неверным путем, что поступки и расчеты наши были ошибочны»4. Те же идеи проскальзывали и у евразийцев, В целом, конечно, движение евразийства исходило из вполне благонамеренных начал: необходимости объективного, взвешенного 509 анализа причин я последствий крушения исторической России-желания найти и в советской мрачной действительности исторически преемственные по отношению к русской жизни черты-понимания того, что революция, как это ни печально, есть свершившийся факт и что «это надолго».
И все же недосказанность и некоторая размытость идеологии, отрицание - весьма резкое - дореволюционных порядков в России и стремление хоть как-то примирить эмиграцию с «советской» действительностью давали основание злым языкам третировать евразийство как «православный большевизм» или «плод незаконной связи славянофильства и коммунизма». Кроме того, разоблачения некоторых приверженцев движения в их тайных связях с ОГПУ давали повод для подозрений в подконтрольности самой школы спецслужбам советской России, Но все же в евразийстве были и конструктивные, здравые черты. «Евразийцы - православные люди.
И Православная Церковь есть тот светильник, который нам светит», - заявлял П. Н. Савицкий, признанный глава движения. «Евразийство стоит на почве православия, исповедуя его как единственную подлинную форму христианства, и признает, что именно в качестве единственной истинной веры Православие и могло сыграть в русской истории роль творческого стимула», - вторил ему князь Н. С.
Трубецкой, один из наиболее универсальных мыслителей русского зарубежья. Несомненной истиной являются утверждения евразийцев о том, что «коммунистический шабаш наступил в России как завершение более чем двухсотлетнего периода европеизации», что «из опыта коммунистической революции вытекает некоторая истина, одновременно новая и старая: здоровое социальное общежитие может быть основано только на неразрывной связи человека с Богом, религией; безрелигиозная государственность должна быть отвергнута» (Савицкий).
Однако главного в русской жизни евразийцы понять не смогли. Безперспективным оказался сам путь, по которому они пошли, ~ путь поисков объединяющих, системообразующих факторов государственности, народности и разгадки судьбы России в отвлеченных этнокультурных, географических началах (отсюда и само название - евразийство). Своеобразие и уникальность русской истории есть следствие причин духовных, результат особого служения, возложенного Промыслом Божиим на наш народ.
Эти причины и это своеобразие ни в коем случае не сводимы ни к географическим, ни к этническим, ни к культурным, политическим или любым другим факторам российской действительности5. 510 Искать разгадку русской судьбы в особенностях ее географического, геополитического или этнокультурного положения на евразийском материке - дело заведомо бесплодное.
Оно чревато многочисленными соблазнами, ибо манит миражами «особой роли» России в «континентальной» линии развития человечества, а русское самосознание традиционно быстро откликается на любой мессианский зов*. Все это не позволяет говорить о подлинной конструктивности евразийского мировоззрения в целом. Оно «отказывается от причастности к стержню русской истории, - сказал М. Назаров (
один из участников четвертого всезарубежного съезда русской молодежи) уже в 1990 году, - и отходит от христианского понимания судеб мира в географическое толкование»...6. Не менее напряженно и активно, чем евразийцы, пытались осмыслить произошедшее с Россией и в правых, консервативных кругах русского зарубежья. Трагедия этого направления в русском самосознании заключалась в том, что оно не имело в обозримом будущем никаких практических перспектив.
Одни надежды сменялись другими, но богоборческий режим в СССР продолжал свое существование год за годом, десятилетие за десятилетием, лишь крепчая и усиливаясь. Казалось, нет в мире силы, способной сокрушить этот мрачный колосс, простерший после победы во второй мировой войне свою власть на половину Европы и достигший экономической н военной мощи, которая позволяла ему влиять на события в самых отдаленных уголках земли.
Природа человека требует деятельности. Устоять в вере j просто «устоять» - во все века было делом самым сложным, глубинным содержанием всякого рода христианского подвижничества. Стояние «под куполом и крестом» и стало содержанием мучительного, изнуряющего подвига для тех русских людей, которые в Православной России видели единственно возможную форму существования своего народа и не позволили себе увлечься новизной всякого рода «переосмыслений» русского служения, требовавшими в обмен на подаваемую ими иллюзорную историческую перспективу отречения от коренных начал русского национального самосознания.
--- *Неудивительно, что сегодня евразийство как бы приобрело а России «второе дыхание». После развала советской империи и краха коммунистического мировоззрения патриотическое русское движение ищет опоры для своего стихийного державного сознания вне догм «исторического материализма». Трудно винить современных патриотов за то, что духовные ценности русской жизни пока многим из них недоступны в своем полном объеме.
Отсюда приверженность евразийству - оно проще и понятнее православно-патриотического мировоззрения. Это болезнь роста. Как этап развития современного русского самосознания, с трудом возвращающегося на свою духовную родину - а Церковь, она не столь и страшна. Но будет ужасно, если патриотическое движение остановится на этом в своем развитии. 511 Но это не значит, что русская консервативная мысль спала. Нет.
она продолжала жить своей напряженной внутренней жизнью, мучительно переживая все произошедшее со страной и народом. «В чем заключались наши заблуждения? Почему в прах рассыпались все наши начинания? Почему четырехлетняя, самоотверженная борьба белых армий окончилась скорбным исходом?» Эти вопросы были у всех на слуху. Однако далеко не у всех доставало мужества дать на них честные, нелицеприятные ответы, как сделал это, например, барон А, В. Меллер-Закомельский уже в 1923 году.
«Страшную внутреннюю болезнь мы пытались лечить наружными средствами, - написал он. - Мы боролись с большевизмом как с явлением политическим... Но в глубокой скорби о своем безсилии, в горестном изгнании и оторванности от родной земли многие из нас поняли, наконец, что большевизм есть лишь острый кризис вековой болезни духа влюбленной в Запад русской интеллигенции...
Мы пренебрегли своим родным культурным богатством, пренебрегли великой сокровищницей нашей родной Церкви и бешено помчались по пути «прогресса» к миражу земного рая, к антихристову царству социализма. Многие из нас поняли, наконец, что мы сами были заражены тою же болезнью, от которой хотели излечить Россию, с той лишь разницей, что в нас она протекала в ползучей, скрытой форме, а в большевизме она прорвалась бурно и страстно.
В ужасе мы отвернулись от страшных язв большевизма, в ужасе бросились прочь от одержимых бесами. И в нашем слепом, рефлекторном порыве к спасению мы не ощутили своей собственной немощи, своей духовной нищеты. Мы поняли слишком поздно (и сколь многие из нас не поняли и до сих пор), что у «бесноватых», которых мы бросились усмирять, было какое-то отчаянное, заблудшее искание истины, что в нем они обладали своей внутренней правдой и силой, которых не имели мы.