Страница 29 из 52
Один хромой, один слепой, один безрукий, один безногий. А против нас такое воинство, что мы не справимся. Помогайте, выручайте, святые силы!96 А мы со своей стороны покорно предаемся в руки ваши и то, что есть, принимаем. Вот так мы должны поступать. Это наш путь, на котором мы должны пребывать.
Я сказал, что на земле ничего нет постоянного, но Господь все может сделать постоянным. Полюбили мы, допустим, какую-нибудь чашку. Обычно чашки лет пять послужат и бьются. Но Господь может сделать так, что она всю жизнь не разобьется, а может на следующий день ее разбить, как только мы почувствуем к ней привязанность. Мы должны принимать и то и это с благодарностью. Если Господь предметам нашей привязанности дает возможность пребывать, то слава Тебе, Господи. Однако мы всегда должны быть готовы к тому, что можем их и лишиться. Если же Господь забирает что-то от нас или чего-то нас лишает, близких ли, здоровья, то нужно и это от Бога принимать с благодарностью.
Спустимся теперь со святоотеческих вершин в наши долины и равнины. Приведу пример из собственной жизни. У меня есть в жизни одна большая привязанность – к матушке Елене. Как-то так сложилось, что мы после нашего соединения постоянно были вместе. Наши друзья даже удивлялись, как мы не надоедаем друг другу. Мы работали на одной работе, потом вместе шли домой. Весь день были вместе. И, чем больше, тем лучше. Все время мы стремились быть вместе. На путь духовной жизни мы стали также практически вместе, с разницей в два месяца. Сначала матушка, а потом я. Куда иголка, туда и нитка. Наш духовник это очень поощрял и говорил, что такое духовное соединение и должно быть. Одна плоть, она и должна быть всегда вместе97. Мы же руку или ногу свою где-нибудь не оставляем, а если приходится оставлять, то это весьма болезненно. А потом мы решили уехать из Москвы помогать на один приход. Поехали к отцу Иоанну (Крестьянкину) просить благословения. Он говорит: «Бог благословит!» Мы были уверены, что уезжать надо нам обоим. Я был на светской работе, а матушка практически не работала. Казалось, если проблемы с отъездом и есть, то они относятся ко мне. Я говорю отцу Иоанну: «Мы вместе едем». А он говорит: «Не надо вместе. Вместе не хорошо. А вдруг придется обратно возвращаться? Надо, чтобы один остался в Москве, чтобы и там был корень, и там. А потом видно будет». И поехал я один.
Прожил я на этом приходе полтора года, потом так сложились обстоятельства, что мне пришлось вернуться. Некоторое время я жил в Москве. Потом опять пришлось уезжать в Курскую епархию, чтобы попробовать рукоположиться через Владыку Ювеналия. Здесь рукоположили отца Романа, а у нас сходные биографические данные. Решили, что раз так времена изменились, то, возможно, и со мной пройдет этот вариант. Уж тут-то я думал, что мы точно вдвоем поедем, раз уж так дело обстоит. Нет, отец Иоанн опять сказал то же самое: «Вы один поезжайте». Опять я поехал. Второй раз мне это еще тяжелее давалось. Поехал я в какую-то неопределенность, поехал до рукоположения. Того батюшку, который решил меня представлять Владыке, прямо Господь вразумил. Я приехал, а он говорит: «Положимся на волю Божью. Ничего не будем делать, а как Господь даст». А приход тот был на самом конце епархии, рядом река Кривень, а за ней вильна Украина начинается, самые задворки. И вот я на этих задворках живу, и ничего мы не делаем. Умом-то я понимал, что это правильно, а душа, конечно, роптала. Зачем я сюда приехал? Мог так же в Москве сидеть, ждать воли Божией. Она меня отовсюду достанет, если надо будет. Зачем же я сюда приехал? И сколько же это будет продолжаться? Когда Владыку занесет на наши задворки, как это все будет выглядеть? Из-за этой неопределенности разлука мне давалась еще тяжелее. Я понимал, что это неправильно.
Я старался молиться. Молился, конечно, плохо, хорошо я не умею. «Господи, дай мне с этим смириться. Надо, я вечно буду тут пребывать». Слова я такие говорил, а в душе терзался. Так прошло, наверное, месяцев восемь. Я молюсь, а ничего не происходит. Все так же остается, на тех же позициях. Это частое явление, которое нас приводит в уныние. А уныние – это тоже одна из главных страстей, мы будем ее разбирать в следующий раз. Мы, казалось бы, что-то делаем, кое-как шебуршимся, а ничего не меняется. Мы начинаем думать: наверное, мы плохо делаем. Конечно, плохо, но хорошо-то мы и не умеем. Делаем, как можем. Итак, делаем плохо, лучше не можем, но то, что делаем, – этого явно недостаточно. Дни, недели проходят, месяцы, да и годы бывает, а все остается на месте. Что же делать? А Господь отвечает: «Долби, долби, долби, как можешь. Я знаю, что ты не авва Дорофей и не Досифей. Я знаю, что больше ты не можешь. Сколько ты можешь (еле-еле душа в теле), столько и можешь. Я знаю это, и ничего другого от тебя и не требую. А ты терпеливо долби, и не ожидай, что станешь святым за несколько лет, как преподобный Досифей». Вот и я так поступал. А куда мне было деваться?
И вдруг просыпаюсь я как-то утром с ощущением, что я готов здесь быть сколько угодно. Если Господу угодно, чтобы я был один, – буду один. Тогда матушка еще должна была приехать в гости. Мы старались по возможности встречаться. То я приезжал, то она. Обычно я очень ждал этих моментов, а потом сильно расстраивался, когда встреча за минуту пролетала. Казалось, она на неделю приехала, а я моргнуть не успевал, как неделя эта заканчивалась. А тут я, как Пимен Великий. Проснулся и думаю: «Матушка приедет... Да и не надо, чтобы она приезжала, только выбьет меня из этого хорошего устроения». Прямо был у меня такой момент великости. Проснулся я с этим моментом да и пробыл с ним недельку, вторую. И после этого все завертелось колесом. Это было то состояние души, которое от меня Господь ждал. Этого внутреннего согласия. Не внешнего, умственного, а внутреннего, сердечного. На этом урок был закончен. Хотя, что значит ждал? Он же мне все и дал. Все как с неба свалилось, я просто проснулся с таким ощущением. Тут какая-то тайна, в которую нам проникнуть не дано. Казалось бы, от нас вообще ничего не зависит, почему бы сразу этого не дать? Но какое-то маленькое движение нужно и от нас. Какое – мы и понять даже не можем. Казалось, все Господь Сам сделал в данной ситуации. Но что-то, видимо, требовалось и от меня. И вот наконец Господь от меня этого дождался, чего-то непонятного, невидимого.
И дальше все полетело со скоростью экспресса, самолета. Батюшка ехал в Курск на собрание духовенства, предложил мне: «Хочешь поехать?» Я сказал: «Хочу». Хотелось посмотреть, как духовенство собирается, я никогда не был на таких собраниях. Мы только туда приезжаем, и к нам сразу подходит благочинный этого района и, обращаясь к батюшке, говорит: «Где твой Юра? Его Владыка ищет». А благочинный заезжал к нам только в самом начале моего пребывания на приходе. Он тогда увидел меня и говорит: «Наверное, его надо в дьяконы».– «Да, он хочет», – ответил батюшка. «Ну, я тогда Владыке скажу». Возбудил во мне надежды, а потом они постепенно угасли. А так как мы решили ничего не делать, то и напомнить было нельзя. Сначала я некоторое время попечалился, а потом и вовсе про это забыл. С тех пор прошло уже полгода, и вот он говорит: «Где ваш Юра? Его Владыка ищет». Чего вдруг? Приходим к Владыке. «Вы хотите?» – «Хочу». «Пишите прошение». Я пишу. Я и раньше писал прошения в другие епархии. Поэтому знал, что два месяца должно пройти, пока уполномоченный с Центральным архивом КГБ снесется, пока Центральный архив все документы поднимет, ответит: да или нет. Поэтому я прошение написал и спокойно поехал в Москву на несколько дней. Слава Богу, из этой глухомани в Москву дозвонились. Сказали, чтобы срочно в субботу приезжал с подрясником. В течение недели решился этот вопрос.
Видимо, времена переменились, и уполномоченного только информировали. Времена менялись прямо на моих глазах. Я когда-то к этому уполномоченному приходил. Владыка меня рукоположил, и я, как священник, должен был прийти к нему, чтобы он утвердил мое назначение на приход. Власть должна была утвердить. Я прихожу, а он там такой барин сидит. «О, – говорит, – кажется, и в прошлом году рукополагали священника из Бегощи, и теперь... Какая-то кузница кадров странная». Я даже испугался, как бы последствий для батюшки из Бегощи не было. Потом, уже через год примерно, вечером после службы, во время исповеди, вдруг заходит он в храм. Я подхожу к нему: «Здравствуйте». А он: «Вы занимайтесь, занимайтесь своим делом. Я подожду». Сел в угол и ждал меня часа два, пока я всех поисповедую. Вот так менялись времена.