Страница 41 из 52
Древний патерик повествует нам об авве Анувие, который со своими братьями отправился в пустыню на жительство. По дороге они заночевали в разрушенном античном храме, где стояли каменные статуи. Авва Анувий стал перед одной статуей и сначала кидал в нее песком, а потом стал петь ей дифирамбы. Братья спросили, что он делает. А он ответил: «Вот такими, как эта статуя, должны быть и мы. Что я хвалил ее – ей было все равно, что я ее ругал – ей было все равно»139. Это относится и к нам. Мы должны стараться не радоваться похвалам и стараться в душе приветствовать и возлюбить всяческую укоризну или хотя бы по мере возможностей на нее не отвечать. Опять же здесь мы не должны брать на себя вышеестественных подвигов. Например, произошла у нас на работе кража. Нам кто-то сказал: «Это ты украл». Если мы не крали, надо сказать: «Это не я». Иначе это приведет к печальным последствиям для нас и для окружающих.
Вопрос: В чем заключается тщеславие при пении на клиросе, ведь мы должны петь хорошо?
В чем оно заключается, это понятно. Петь надо, а тщеславиться этим не надо. То, что человек хорошо поет, – это хорошо, а то, что человек думает: вот как я хорошо пою, лучше других, – это плохо. Тем более уже неважно, как он поет. Он при этом может петь вообще никак. Но даже, если он действительно прекрасно поет, то это уже вред душе.
Вопрос: Наша история – история войн. Например, есть участники Первой мировой войны, Великой Отечественной, Афганской и прочих войн. У нас орден был назван в честь Андрея Первозванного. Каждого награждают, неважно – солдат, генералов, даже священнослужителей. И возникает вопрос о тщеславии. Этим орденом можно и гордиться. Гордиться! Как здесь быть? Ведь орден-то какой? Андрея Первозванного!
Наградили нас орденом – и хорошо. Это признание, подтверждение того, что не зря мы трудились и старались, что мы сделали что-то полезное для страны или для Церкви, если это награждают священнослужителей. Как поступали люди высокой духовной жизни с такими вещами? Они или отказывались, или убегали от наград и почестей и шли туда, где никто об этом не знал, и никому об этом никогда не говорили и не показывали. Например, в Воронеже почитается старец Федор. Он умер где-то в 50-х годах XX века. Недавно. Говорят, он был епископ, а пришел туда церковным нищим. И в житиях святых мы встречаем такие примеры. Вот Алексий, человек Божий, жил нищим во дворе своих родителей, богатых и состоятельных140. Мы читаем, как настоятели монастырей вдруг все бросали и уходили в другой монастырь, где их никто не знал. Шли простыми послушниками на самые низшие послушания141. Такого рода резкие действия вызывают духовное восхищение. Люди решительно вступали в борьбу с тщеславием, поскольку оно было опасно для них даже при их высоком духовном положении. Но это не пример для подражания нам, потому что для нас такие вещи будут служить только источником еще худшего тщеславия. Я знаю, как в Псково-Печерский монастырь пришел один такой самочинный подвижник. Он был священник, решил бороться с тщеславием. Отчасти этим и был продиктован его уход в монастырь.
Он пришел туда и стал нести какое-то плотницкое послушание. Когда об этом прознали, то старец Иоанн (Крестьянкин) пришел к нему и сказал: «Что ж ты променял Божий престол на верстак, а крест священнический на пилу и топор?» Так что это не наш удел. Наш удел состоит в следующем: дали орден – мы его берем. Туда, куда надо прийти с орденом, – мы приходим. Например, собрание какое-то военное или парад. Там, где не надо, – мы его не надеваем. Вот в этом будет состоять наше послушание. Мы знаем, что есть люди, гораздо более достойные, которые по тем или иным причинам этот орден не получили. Есть люди, очень недостойные, по которым тюрьма плачет, а у них вся грудь в орденах. Поэтому, собственно, ничего это не значит, но, поскольку нам его дали, мы его по послушанию приняли. И как не может полковник носить капитанские погоны, так и мы, где положено, приходим с орденами. Где этого не требуется, мы не должны их надевать, пусть лежат дома. Если мы орден будем прятать и не приносить на парады, то это неуважение к Андрею Первозванному. А если мы его будем носить в хлебный магазин, повсюду с ним ходить, на все пиджаки его вешать, чтобы все видели, что мы орденоносцы, то это тщеславие. Андрей Первозванный так не поступал. Так что это опять уничижение Андрея Первозванного будет.
Вернемся к вопросу по поводу пения на клиросе. Здесь можно вспомнить историю, сохраненную в Патериках. Одному иноку настоятель предложил петь на клиросе. Тот, опасаясь тщеславия и что это помешает сосредоточенной молитве на службе, отказался. После этого ему было видение, как Пресвятая Богородица идет по храму и кладет по одной золотой монете подле молящихся, а возле клирошан и других труждающихся и поющих в храме – по две монеты. Инок вернулся к настоятелю и говорит: «Я передумал, если вы благословляете, я встану на клирос». Свои добрые качества мы должны использовать, а тщеславие при этом отсекать. Тут главным нашим оружием являются слова апостола Павла: «Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как будто не получил?» (1 Кор. 4, 7). Будешь кичиться, так Господь силен и отнять. Ведь это, по сути дела, воровство: мы крадем Божие и присваиваем себе. Господь нам дал слух и голос, а мы говорим: «Я пою». Причем тут «я»? И стул этот запоет, если ему Господь даст. Любая жаба запоет, если Господь ей даст. Что тут хитрого?
Вопрос: С пением все понятно, а вот разъясните по поводу женской одежды, например у учителей. У многих детей богатые родители и к тому, кто просто одет, они плохо относятся. Встречают по одежке.
Встречают, может быть, и по одежке, но нужно ли нам, чтоб нас так встречали? По крайней мере, мы хотим показать детям нечто другое, и если мы будем вести к тому, чтобы нас встречали по одежке, то вряд ли сумеем показать им то, что хотели. Как раз часто бывает наоборот: запоминается в учителе как раз нечто такое, что отличает его от общего мирского течения. Особенно такого учителя, который как-то стремится направить детей на путь Божий. Он и должен, в общем-то, отличаться во многом. Здесь нужна золотая середина. Вспомним владыку Феофана (Быстрова), он был епископом Полтавским. Одно время был духовником царской семьи, потом был в эмиграции и умер во Франции. Владыка был человек высокой духовной жизни, очень искренний монах. Его смущало, что, благодаря своим умственным способностям и преуспеянию в учении, он с самого пострига был на разного рода должностях. Сначала инспектор семинарии, потом ректор, потом архиерей. И с самого начала он, став инспектором семинарии, переживал, что, будучи монахом, не исполняет в полноте заповеди, например, о том, что, если имеешь две ризы, –одну отдай неимущему (см.: Лк. 3, 11). Он спрашивал об этом одного из старцев, и тот ему ответил, но ответил прикровенно. Старец взял зеркальце и стал перед ним тщательно причесываться.
Смысл его ответа был в том, что поскольку он по своему церковному послушанию обязан иметь общение не со своей монашеской братией, а со светскими людьми, и со студентами семинарии, и с какими-то мирскими властями и так далее, то его одеяние должно быть приличествующим. Но здесь нужна мера. В данном случае – покупать, что ли, шубу специально? В чем ходил, в том и ходишь. Я не думаю, что надо специально учителю покупать шубу, чтобы ученики его уважали. Вот человек приходит, становится учителем. Посмотрел свой гардероб и думает: «Да нет, так нельзя мне в школе появиться, там дети богатых родителей, они меня будут встречать по одежке. Надо мне к школе прикупить себе гардеробчик». Я думаю, что это совершенно неправильно. Но, конечно, нужно поддерживать некий приличный уровень. Когда я жил в селе, у меня была одна верхняя одежда – телогрейка. Всё! Другого мне там было не нужно. Я всякие свои одежи пораздавал, какие смог. Какие не смог – сейчас начинаю носить. Вот недавно извлек неожиданно из шкафа в Москве пальто, которое лет двадцать пять уже не надевал. Смотрю – нормальное. Мы не должны резко выделяться ни в одну из сторон. Возьмем, допустим, переходный момент. Ты был не учителем до этого, а, например, кладовщиком, и вот сегодня ты поступаешь в школу.